Сборник: Города

      Он просто хотел, чтоб его любили.       Хотел ли? Вопрос извечный, а это ведь такая любимая отцом тема, до тошноты, то прогорклого привкуса дешевого табака на языке. Папочка говорил, что Мурино умница, по головушке даже гладил, а глаза все также оставались холодными, отстраненными, не полными любви, с которыми он смотрел на Данилу.       Его родной отец любил белобрысого братика больше. Денис почти не винил его за это.       Он ведь так похож, и так не похож одновременно. По утрам чай пьет крепкий, без сахара, как и учил Александр Петрович. Бреется, расчесывает топорщащиеся волосы, чистит зубы, как и учил Александр Петрович. По вене пускает мутную гадость абсолютно также, как и учил Александр Петрович.       Петербург последнему, конечно же, не учил. Почти. Застал просто как-то утром отца, возвращающегося с Думской в компании Михаила Юрьевича. Любимому папочке явно было очень и очень плохо, а Денису очень и очень понятно. Грустно еще, но разноцветная и яркая марка поможет воодушевиться новыми идеями и надеждами. Дерьмо застает не в назначенный срок, а в вечер самого обычного четверга, огорошивая обухом по голове. Мурино бы и поплакать рад, да не умеет только, не хочет.       Он хочет другого совсем, но на утро серые глаза любимого папочки все такие же холодные, как свинцовое небо над головой. Еще даже не зима, а от отходняка холодно так, что зубы стучат.       Денис кутается в теплое новенькое пальто, капюшон олимпийки натягивает на голову, скалится и закуривает далеко не последнюю сигарету из новенькой пачки красного Мальборо. Шмыгает носом, затягивается, закрывая тлеющее пламя от подаренной когда-то дядюшкой Москвой зажигалки, головой мотает, отгоняя легкое головокружение.       Знал бы Даня, сколько он сегодня успел выкурить, то наверняка бы сказал парочку ласковых, нравоучительно потрясая аккуратненьким пальчиком. У Дениса пальчики красивее, изящнее, тоньше, но так трясти назидательно он ими не умеет. А вот с аккуратными дорожками на глянцевом журнале вполне справляется и ногтем, потеряв где-то в глубине квартиры банковскую карту.       Тетушка Тверь сказала как-то, что он совсем не похож на отца. Местные говорили, что его нельзя отнести к Санкт-Петербургу, а Мурино слушал их и думал: а кто он тогда, если не часть семьи Романовых? Кто он? Место пустое? Сток для приезжих и мигрантов? Для потерявших надежду алкашей и наркоманов? Дешевый вариант Александра Романова.       Денис шоколадки любит, желательно с орешками, а лучше с миндалем. Вкусные они, сладкие, куда слаще, чем его чертова жизнь. Химки брата любит, как и дядюшка Москва, привозят сласти в каждое свое посещение, а Мурино лишь улыбается смущенно, щеками алеет и принимает подарок, в душе терзаясь одним лишь вопросом: опять без цианида?       Саша спрашивал его про экономику, про строительства, про горы мусора на улицах и про ту парочку трупов под балконами новостроек. Денис хотел бы, чтобы отец спросил его, в порядке ли он. Даже врать не стал бы, сразу сказал, что нет.       Мурино по крышам гулять любит. Они не такие, как в центре Петербурга, высокие и смертоносные, некрасивые. Неоном подсвечены некоторые, и эти – любимые у Романова младшего. Ночью рыться в карманах и чиркать зажигалкой проще, хоть какое-то освещение.       Он ведь и сам думал о том, чтобы полетать. Когда мет мозг отравлял так хорошо и сладко. Пытался даже, да сильные руки любимого братика не позволили сделать еще один шаг в вечность. Подрались даже, а на утро сам раны обрабатывал, каждую ссадину на лице и кулаках.       Впервые плакал.       Курил тоже много.       Вроде выпили.       Данила целовался хорошо, и на вкус – как миндальная шоколадка. Денис и рад бы оттолкнуть, да только он все еще не смог понять, кто он сам, прежде чем спрашивать такие сложные вопросы, как: а мы друг другу кто?       Москва и Петербург ответят: братья.       Данила – друзья.       Он сам уже давно запутался, и это – хуже всего.       Пинает осколок свеженькой плитки, брошенной на землю неровно, наобум. Дрожит, теплее кутаясь в пальто и ненадолго зависая взглядом на только посаженном молодом деревце. Тянет продрогшие тонкие пальцы к свежей, желтеющей осенью листве, касается осторожно, трепетно, из-за гремящей в ушах музыки пропускает, как пьяная компания молодых людей отталкивает, ломает нежный ствол молодой березки и бросает счастливой бегущей рядом собаке.       Мурино кажется, что это его собственная кость.       Курит снова, пинает злосчастный кусочек плитки, думает о футбольной команде Зенит. Басы в ушах давно отгремели, и скрипка – почти успокоение для израненной души.       Он просто хотел, чтоб его любили?