Сборник: Города

      Лондон любил и ненавидел, когда Париж столь нагло использовал этот старый, но до сих пор крайне действенный прием для переговоров с ним.       Казалось бы, уже давно стоило бы перестать реагировать подобным образом: со временем любые мелочи, которые действовали, словно заводной ключ, перестают работать, превращаясь в нечто привычное и рутинное. Однако, несмотря на все существующие правила и законы, Уильям не мог ни остановиться, ни перестать.       Пьер знал, видел, и продолжал нагло пользоваться, совершенно не смущаясь и не испытывая чувства вины. Грязный, нечестный ход, но что еще от него можно было ожидать, когда дело касалось Лондона? На войне и в любви все средства хороши, и видя сейчас едва заметную усмешку на пухлых губах, Темзенд четко осознавал, что неизбежно проигрывал бой, спор и свой рассудок.       Заколка, маленькая совсем, красивая, из золота хорошей пробы, инструктированная драгоценными камнями в узоре небольшого цветка. Работа искусного ювелира, тонкая, кропотливая. Пьер не носил заколок, позволяя кудрям челки ниспадать на лицо, скрывая его часть. Фыркал и изящно отбрасывал её легким движением головы, открывая взор и для второго глаза. Чувство стиля и утонченность всегда были присущи столице Франции, и позволить себе испортить прическу Сенуа просто не мог – образ разрушиться, а этого допустить он не мог.       Для всего бывают исключения. У Пьера они были, точнее, всего одно: он всегда закалывал челку, прежде чем удобно устроиться меж разведенных коленей Темзенда и приняться за дело со всей своей сноровкой и глубокой глоткой. Пачкая губы семенем дрожащего и дезориентированного Лондона, он аккуратно вытирал мягкие губы салфеткой, вставал и снимал украшение с волос, убирая заколку в резную шкатулку до следующего раза. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом: сценарий не менялся.       Темзенд чувствовал себя животным для экспериментов, чертовой собакой с рефлексами, реагируя уже на загорающуюся лампочку (читай, заколку) как по волшебству. Никогда не думал, что у него будет вставать на предмет, но Сенуа очень постарался, приложив максимум усилий, или же просто издеваясь над возлюбленным. Теперь, когда тонкие музыкальные пальцы лишь касались лакированного дерева шкатулки, Уильям ощущал приятную тяжесть в штанах. То, как кровь отливала от головы к головке, делая его абсолютно беззащитным в лапах коварного соблазнителя. Падал на мягкие подушки, послушно разводя ноги и давая Парижу сделать то, что тот собрался, когда потянулся за заколкой. Хорошо и сладко было всегда, и кончал он – тоже всегда, захлебываясь в тихом, сдавленном стоне.       Со временем любовник стал пользоваться заколкой не только в их очаровательных играх, и вот это – стало приговором. Ссора заканчивалась ровно тогда, когда камни и золото касались великолепно уложенных волос. Аргументы застревали в глотке Уильяма ровно также, как в глотке Пьера застревал его член. Безоговорочная капитуляция, он был готов молится на его теплый и влажный рот, соглашаясь на любые условия. Почти, ведь отойдя от оргазма он не мог спустить все на тормозах окончательно, пускай и Пьер все равно добивался своего.       Сейчас, когда этот нахал крутил тонкое золотое украшение в пальцах, сидя напротив него за длинным столом, Лондон чувствовал, как остатки уверенности стекают вниз в его штаны, лишая возможности спорить дальше. Он ведь пытался, правда, но идти против выработанных рефлексов не мог. Стоило отдать должное, сопротивлялся до последнего. - Я еще раз говорю, Пьер, ты… - давится воздухом, когда ровный ряд белых зубов Парижа касается кончика заколки, прикусывает. Взгляда многообещающего, провокационного с Лондона не сводит, играет, и это даже бесило бы, если бы молния брюк не начинала натирать. - Что говоришь? – шепот на грани слышимого, или же просто кровь так стучит в ушах, что все кажется слишком тихим, неважным, приглушенным. - Переговоры с Москвой, ты… - мотает головой, стараясь собраться с мыслями, поймать ускользающие из головы разумные доводы, - ты не должен, понимаешь? Надо просто… Блядь.       Стучит ладонями по столу, не сразу понимая, что колени уже разъехались в сторону: по привычке, чертовой пагубной привычке. Он ведь издевался над ним, и теперь, смотря на то, как Пьер аккуратно закалывает челку, Лондон понимал, что проигрывает этот спор. Сенуа продолжит делать то, что считает нужным, и Темзенд не сможет его остановить, перетянуть на свою сторону, убедить в том, что с Михаилом бесполезно разговаривать.       Не мог перестать удивляться тому, что Сенуа еще верил в Москву, и в то, что с ним можно просто поговорить. - Будь хорошим мальчиком, - смеется француз, опускаясь меж его ног и поигрывая бровями, - и не смей лезть в мои международные отношения, понял? - Да, - шипит сквозь зубы, и не сдерживает облегченного выдоха, когда затвердевшую плоть, наконец-то, освобождают от плена причиняющей дискомфорт ткани.       Запрещенный прием.       Чертов француз.       Пьер…