Сборник: Города

- Почему ты просто не сходишь в салон? – негромко стуча чашкой о блюдце, Шпрее немного ерзает в кресле с утренней газетой, устраиваясь удобнее на нагретом месте. Пахнущее типографской краской свежее издание новостей приятно шелестело, услаждало рецепторы на кончиках пальцев своей чуть шершавой структурой и невольно погружало в воспоминания о прошлом. В современном мире мало кто чтил газеты, пускай их печать продолжалась на громоздких фабриках, и это маленькое увлечение Берлина мог понять разве что Вашингтон, подвергающийся постоянным нападкам от пытающегося казаться чересчур современным Нью-Йорком, требующим от столицы перейти на электронные носители.       Большинство издательств отказались от печати, предпочитая заводить сетевые порталы, но любители макулатуры держались до последнего. Да, не экологично. Да, вырубка лесов. Да, лишний мусор в доме, но ничто не сравнится с этим запахом, этой уютной утренней атмосферой за чашечкой кофе в компании любимого человека на веранде. Рим на его вопрос удивленно выгибает тонкую бровь, улыбается так солнечно, что тонкая бумага в руках вздрагивает, выдавая внутренней трепет Берхарда от вида своего любимого. - Зачем? – отвечает вопросом на вопрос, что, конечно, совсем не вежливо, но Лондона и Санкт-Петербурга рядом нет, чтобы сделать замечания. Шпрее же, собственно, совсем наплевать на подобную дерзость. Это же Рим, он может абсолютно все. - Аккуратный аппаратный и современный маникюр, - прочищает горло, следя за кисточкой с черным лаком на самом кончике, - будет идеально ровно. - Милый, я не люблю, когда идеально, - качает головой, будто родитель, услышавший от своего чада что-то очень глупое, - я люблю, когда красиво.       Касается кистью уже заранее обработанного ногтя, ведет ровную линию, закрывая черным цветом розоватую ногтевую пластину. Растирает лак по всей поверхности легкими парящими движениями, чуть ли не высовывая кончик языка от усердия. - Будет красиво. - Нет, милый мой немец, будет идеально, - любуется ровным слоем лака, позволяя свежему весеннему ветру высушить накрашенный ноготь. - Не вижу разницы, - подхватывает с блюдца чашечку с еще недопитым кофе, делая аккуратный глоток и не сводя пристального взгляда небесно-голубых глаз с Рима. Того, похоже, этот разговор знатно развлекал, и смешливость слишком ярко отпечаталась на загорелом лице. - Правда? – смеется, макая кисть во флакон, - если судить по работам твоих импрессионистов, можно сделать вывод, что всё ты прекрасно понимаешь.       Берлин невольно вздрагивает, вспоминая совсем не поздние картины упомянутого Римом художественного направления. Лучиано, безусловно, не желал всколыхнуть в памяти времена первых работ, и толкнуть Шпрее в объятия кошмаров о времени, о котором хотелось забыть. О времени, когда отчаяние, страх, нищета и ужас толкнули его в объятия одного обиженного художника.       Всему виной картины, и невесть сколько судеб еще они загубили. - Нет, ты снова думаешь не туда, - вздыхает, закрывая и убирая лак в сторону, отряхивая руки и ускоряя высыхания жидкого черного на своих ногтях, - ты анализируешь, а надо любоваться и срывать плоды настоящего с ветвей.       Берлин невольно фыркает, мельком глядя на исписанную мелким шрифтом газету. Человечество все еще сходит с ума, и им всем сейчас – немного больно. Кому-то, правда, больно намного сильнее, но боль – это не сахар, который отмеряют на чаше весов. Для этого чувства чаша совсем не нужна.       Лучиано вздыхает, поднимаясь со своего места и плавным, грациозным даже, движением опускаясь на крепкие бедра Берхарда. Убирает газету в сторону, откладывая на столик к уже остывшему кофе. Обхватывает бледное лицо ладонями, любуясь видом черных, словно агаты, ногтей на светлой коже, и неторопливо целует, уводя любимого немца из омута дурной памяти.       Шпрее отзывается сразу: прижимает жилистое и стройное тело к себе выверенным до тошноты движением, оглаживает поясницу, забираясь под края домашней футболки. Целует настойчиво, крепко, толкаясь языком в податливо приоткрытый рот. Пьет сладкий сок их взаимности, и сам немного горчит от выпитого кофе. Позволяет утешать себя тогда, когда слова поддержки нужны совсем не ему, но отказаться не в силах.       Жаден и ревнив: солнце не должно светить для всех одинаково, и Рим сейчас только для него одного. Не идеальный вовсе, но до дрожи красивый, не вписывающийся в рамки, а создающий их одним лишь своим существованием.       Рим не может сдержать теплой улыбки, чувствуя ответ столь пылкий и голодный. Аккуратно касается уложенных светлых волос, не тормоша, приглаживая. Знает, как не любит немец, и не делает, уважая маленькие заскоки своего любимого. Ветер сделает все за него, нарушая острую, как геометрическая фигура, красоту, придавая линиям небрежности мазков. - Лучше? – шепот в губы горячий, тихий, только для них двоих предназначенный. Берхард тает невольно, и ледник его сердца с грохотом падает в соленую воду пяти итальянских морей. Волна от самых ушей сбегает куда-то вниз, к животу, скручиваясь ярчайшим желанием. - Да, - прикрывает глаза, позволяя огню под кожей разгореться сильнее, растечься лавой по венам, - хочу тебя. - Прямо сейчас? - Да, - послушно отвечает на каждый вопрос, трогает узкие бедра, сокрытые мягкими домашними штанами, сжимает, подтягивая к себе ближе и давая почувствовать эрекцию. Рим смеется, беззастенчиво просовывает руку между их телами, забираясь под резинку белья и сжимая крепко стоящий член. Ласкает, ловя губами сбитое дыхание немца, распаляет, не отводя взгляда от светлых глаз, мечущихся в поисках подходящей поверхности, где можно было бы вжать, взять, упиваясь чужими стонами и реакциями. - Если ты опрокинешь мой лак со стола, то я рассержусь, - улыбается, позволяя подхватить себя на руки и запрокидывая голову назад, открывая шею для уже терзающих её губ. - Сделаем тебе маникюр в салоне. - Мне нравится делать его самому, это мой способ медитации, так что даже не сме… - договорить не успевает. Немец от досады рычит, затыкает слишком много болтающий рот своим языком, и грохот дверей за спиной – маленькая победа. Лак на веранде никто не тронет, пока его так сладко вжимают в мягкие перины в их спальне.       Сильно и долго. Идеально. Красиво.