Шрамы

– Я еще не видел ничего со спины, – говорит он настойчиво – ему всё еще нужно увидеть весь ущерб, который уже был нанесен. Изуку требуется лишь несколько секунд, чтобы понять о чем он, и со вздохом перевернуться на живот. Кацуки без особого смущения сразу же бесцеремонно раздвигает его бедра, чтобы устроиться между ними и намеренно прижимается пахом к нижней половине его тела, стараясь не застонать от мысли, что их разделяет только тонкая ткань нижнего белья. Его глаза, однако, внимательно следят по испещренной длинными неровными шрамами спине, вызывая в нем новую волну гнева. Слишком, слишком много новых ран. Умелые, чуть подогретые причудой руки Кацуки тут же скользят по затекшим мышцам, заставляя Изуку слегка выгибаться, и Бакуго ловит себя на том, как ему нравится, когда Деку тянется к его прикосновениям – в принципе нравится делать задроту приятно. Он не может не думать о том, что он еще может сделать, чтобы заставить Изуку тянуться к нему таким вот восхитительным образом. Стоны, которые вырываются из губ Изуку, звучат почти греховно, подогревая его и без того богатое воображение: он хочет запомнить эти звуки надолго, не говоря уже о том, чтобы выяснить, какими еще способами он может вырвать их у Изуку. Взгляд Кацуки на мгновение скользит по веснушчатым плечам, с легкостью оживляя в памяти все фантазии, в которых Деку лежал под ним похожим образом. В каждой из них он представлял, как будет лакомиться этим задротом, оставляя множество собственнических укусов и засосов, помечающих тело Изуку как своё собственное, но сегодня Кацуки меньше всего хочет прибавлять новые отметины к уже имеющимся, даже если его синяки и будут иметь совершенно иной смысл. Спустя мгновение он прижимается губами уже к найденным ранее шрамам: мягко, нежно, насколько умеет. Его руки медленно потирают бока Изуку, скользят ниже, поглаживая ягодицы и бедра. Кровь стучит в ушах, словно языческие барабаны. Кацуки хочет быть еще ближе к лежащему под ним человеку – настолько, насколько это вообще возможно. В глубине души он знает, что это последствия всего того беспорядка, в который превратилась их жизнь в последние недели. Неожиданное исчезновение Изуку, того, кто преследовал его всю их сознательную жизнь с таким упорством, что Кацуки начал воспринимать его как неизменную её часть, отчаянные поиски и долгожданное возвращение Деку в академию, вероятно, сделали что-то с его головой, потому что теперь, когда задрот в его руках, ему просто хочется привязать его к себе всеми возможными способами. Кацуки едва ли даже может сейчас определить, какие чувства больше всего толкают его к тому, что он собирается сделать. Симпатия, вина, страх, сожаление, привязанность… любовь? Кацуки ничего не знает о любви, тем более о любви к Деку, потому что годами отказывался позволять себе в точности определить, чем является Изуку в его жизни, но одно он сегодня знает точно: он должен быть ближе. Вопрос в том, хочет ли этого Изуку? Нужно ли это ему? Особенно сейчас, в таком состоянии. Поэтому Кацуки лишь сильнее сжимает его бедра и ощутимо вжимается в него, наклоняясь губами как можно ближе к уху задрота, чтобы задать вопрос, но когда Деку также уверенно толкается назад, прижимаясь к его паху, необходимость спрашивать отпадает сама собой. После этого они оба торопятся и ведут себя неуклюже, так что простые действия внезапно превращаются в настоящее испытание для его терпения. Каждому не раз приходилось видеть другого в раздевалке или душевой без одежды, но одно дело снимать с себя одежду там, и совсем другое обнажаться друг перед другом здесь, однако Кацуки не может заставить себя жаловаться или возражать, когда замечает густой румянец на веснушчатых щеках Изуку или когда в ответ на то, как Кацуки спотыкается, пытаясь как можно быстрее стянуть с себя белье, тот вдруг начинает нервно смеяться, прикрывая лицо. Кацуки старается не слишком пялиться на то, как на его глазах исчезает измученный, вынужденный следовать по выбранному пути солдат, уступая место глуповатому неуклюжему подростку, которого заставили слишком быстро повзрослеть. Какая-то часть его не может не радоваться, когда он наконец-то видит того Изуку, которого он знает и по которому успел так соскучиться за короткое время. Это не отменяет того, что остальная часть Кацуки сейчас чертовски возбужден, потому что как только они наконец-то избавляются от остатков одежды, Кацуки толкает Изуку обратно в кровать, забирается сверху и вновь прижимается к его губам – теперь с гораздо более жадными и требовательными поцелуями, которые по неизвестной причине заставляют Деку глупо смеяться – едва ли не хихикать – прямо ему в губы. – Деку, – угрожающе ворчит Кацуки в ответ, разочарованно утыкаясь ему в шею. – Не порти момент, ублюдок. – Прости, Каччан… – пытается выдавить тот через выступившие от смеха на глазах слезы. – Ты просто выглядишь таким сосредоточенным, что мне немного страшно. Расслабься немного. – Черта с два тебе страшно, придурок. Ты просто смеешься надо мной. – Я не… Его дерзость слегка сходит на нет, когда пальцы Кацуки медленно плашмя скользят вниз по животу, а затем сжимаются вокруг его возбужденного члена. Теперь уже Бакуго не может сдержать широкой ухмылки, глядя то, как Изуку проглатывает собственные слова, а его зрачки чуть расширяются от возбуждения. – Что такое, Деку, м? Уже не такой болтливый, да? – воркует он, поглаживая твердый горячий ствол. – Расслабься немного, – дразнит он, повторяя недавно сказанное слово в слово. В конце концов, не один Деку может быть паршивцем. Это, вероятно, один из редких случаев, когда Изуку вообще теряет возможность формулировать слова, не говоря уже о полных предложениях. Кацуки запускает свободную руку под поясницу задрота, успокаивающе поглаживая его кожу в такт движениям второй руки, которая всё еще дразнит Изуку внизу, а его губы и язык скользят по доступным ему участкам его тела, выискивая новые и новые места, которые вызывают у Изуку самые яркие и интересные реакции. Изуку начинает ерзать и извиваться, достаточно лишь слегка подуть возле его уха, но по тому, какими туманными становятся его глаза, по тому каким плывущим, расслабленным становится его взгляд, Кацуки может точно сказать, что это далеко не потому, что ему неприятно. Стоит запомнить. Деку негромко и часто вздыхает, когда язык касается его шеи и ключиц, оставляя мокрые следы, – тогда он откидывает голову слегка назад, словно доверчиво пытается облегчить доступ, и Кацуки нравится думать, что это приглашение продолжать. ...Изуку издает лишь негромкий потрясенный выдох, когда Кацуки осторожно проталкивает в него первый палец, а потом погружает обе ладони в его светлые волосы и притягивает за голову к себе для новых поцелуев. – Говорил тебе, – шепчет Деку ему в губы в какой-то момент нетерпеливо, вероятно, недовольный заданным темпом. – Не нужно пытаться вести себя как-то по-особенному со мной. Ты можешь быть грубее. – Но я хочу. Я пойду медленно, – обещает Кацуки, не позволяя сбить себя с толку. – Я не сломаюсь, – упрямится Изуку. – Я могу выдержать немного боли, ты же знаешь. – Знаю. Это не значит, что ты должен. Просто дай мне сделать это так, как я хочу, хорошо? Изуку фыркает, но не сопротивляется, позволяя подготовить себя и с легким ошеломлением на лице принимая любую ласку, которой Кацуки одаривает его тело. Это могло бы даже ранить, потому Бакуго не нравится мысль о том, насколько непривычной является для Деку проявление привязанности с его стороны, но даже для него самого оказывается сюрпризом, насколько бережным он хочет быть с ним сегодня. К тому моменту, когда кончик его члена прижимается к тугому кольцу мышц, Изуку уже кажется истомленным и нетерпеливым, но по крайней мере Кацуки может с точностью сказать, что он сделал всё, чтобы их первый раз был как можно более безболезненным. Кацуки уже и сам находится на грани. Пот течет с него ручьем, его член болезненно пульсирует от желания погрузить себя внутрь, и Изуку, доверчиво лежащий перед ним – расслабленный, такой же возбужденный, покрасневший и смотрящий на него с тем же желанием, которое сжигает Кацуки изнутри, ничуть не помогает его самообладанию. Проникновение мучительно долгое и медленное, и вся имеющаяся выдержка Кацуки уходит на то, чтобы не рвануть вперед и не погрузить в горячее тугое тепло до самого основания – особенно когда он видит, как Изуку реагирует на каждое его движение. Негромкие вздохи, которые издает задрот, розовый язык, который мелькает между его губами, зеленые расфокусированные от удовольствия глаза, немного влажные и яркие, как никогда, которые то и дело норовят закатиться, покрытые шрамами ладони, которые сжимают и разжимают простыни, а главное горячая пульсация вокруг собственного члена, которая грозит свести Кацуки с ума, если он переживет эту ночь. Реальность происходящего сшибает его словно поезд. Они с Изуку занимаются сексом. Это не сон, не какая-то фантазия. Деку – реальный, живой, в его руках, и Кацуки не собирается отпускать его никуда в ближайшее время: во всяком случае не туда, где он не сможет видеть этого идиота. Это заставляет улыбку расцвести на его губах, и Кацуки видит, как Изуку слегка вздрагивает в ответ. – Что? – спрашивает он хрипло, и, будь Кацуки проклят, если его разбитый голос не заставляет его стать немного тверже. – Просто думаю, – отвечает Кацуки, смутно осознавая, что его собственный голос звучит не менее хрипло и незнакомо, – что я… наконец-то поймал тебя… задрот, – он не может сдержать удовлетворенного стона, когда наконец-то погружается до конца, и голос Изуку вторит ему откуда-то издалека. – И я не собираюсь отпускать. Когда он спустя целую вечность открывает глаза, и красное встречается с зеленым, Кацуки медленно упирается коленями в матрас и перехватывает бедра Изуку крепче, изо всех сил стараясь не сжимать пальцы слишком сильно и не оставлять синяков. Поначалу он дает Изуку привыкнуть к себе, движется также размеренно и медленно, несмотря на заметное раздражение своего любовника, поэтому проходит какое-то время, прежде чем он позволяет себе быть более требовательным и резким. Постепенно движения становятся более жадными, более отчаянными, звуки шлепков кожи о кожу наполняют комнату, сплетаясь с хриплыми вздохами и стонами. Ноги Изуку наконец обхватывают его талию, скрещивая лодыжки за спиной, позволяя одной руке Кацуки скользить по его взмокшей веснушчатой коже. Он использует это, чтобы дразнить один из сосков Изуку, пока губы Кацуки ласкают и облизывают другой, заставляя Деку извиваться и корчиться в его руках, одновременно сжимаясь теснее вокруг его члена. – Это хорошо? – спрашивает Кацуки, пытливо вглядываясь в затуманенные глаза, изо всех сил стараясь не опускать взгляд на зацелованные и опухшие губы. – Деку, черт возьми, ответь. Давай же, тебе хорошо? Кацуки не просто хорошо, он черт возьми в раю. Это то, чего он хотел, и намного больше. Яма, которая возникла у него внутри в тот момент, когда он очнулся в больничной палате и узнал, что Деку всё еще не вышел из комы, та, что превратилась в пропасть в тот момент, когда он нашел сраное прощальное письмо в своей комнате, наконец-то начинает исчезать: и Кацуки знает, удовлетворение, которое прокатывается по его телу волнами, далеко от чисто физического наслаждения. Но ему нужно знать, что для Изуку это значит если не то же самое, то по крайней мере то, что он получает от их близости удовольствие. Черт возьми, сама мысль о том, что он наконец-то причиняет задроту не боль, а заставляет его тело извиваться от приятных ощущений, могла бы унести его на небеса, и даже если Кацуки может собственными глазами видеть, как лицо Деку искажается от блаженства, ему нужно услышать это из его собственных уст. – Деку, ответь мне! – Это… – Кацуки чувствует, как бедра Деку подаются ему навстречу, и ему кажется, что он на грани того, чтобы раствориться у него внутри. – Это… то, что мне нужно, – шепчет ему Изуку, сосредотачивая на нем блестящие изумрудные глаза. – Да? – подталкивает его жадно Кацуки, желая услышать больше. – Скажи мне об этом! – Не кажется реальным, но… – бормочет Изуку сбивчиво, пока его руки обвиваются вокруг шеи Кацуки. – Чувствуется таким правильным. Думал об этом… но никогда не знал, что увижу тебя таким. – Блять… Изуку, – выдыхает Кацуки, думая о том, что Деку в точности выразил то, о чем думал он сам. После этого нет ни малейшей возможности продержаться дольше. Тяжело двигаться, когда они сплетаются так тесно, но оба отчаянно нуждаются в этой близости. Слова почти довели его до кульминации, но он отказывается кончить раньше, чем это сделает Изуку, поэтому пальцы Кацуки с некоторым трудом проникают между их телами и сжимают влажный член, начиная скользить по нему, пытаясь довести Изуку до грани, пока Кацуки отчаянно бормочет ему что-то на ухо: он лишь смутно понимает, как осыпает Изуку похвалами и бесконтрольно вываливает на него свои чувства, слишком потерянный в удовольствии, чтобы волноваться об этом сейчас. Оргазм накрывает его спустя пару мгновений после того, как Изуку кончает ему в руку. Кацуки пытается было вырваться, но Изуку лишь крепче сжимает его ногами, заставляя остаться, и тело Кацуки содрогается от переполняющих его ощущений. На мгновение ему кажется, что он видит звезды – одна лишь мысль о том, что кончает в Изуку, усиливает все ощущения в несколько раз. Он чувствует, как ноги Изуку наконец-то расслабляются вокруг Кацуки, опускаясь на кровать, и осторожно скатывается с его тела, но не выпускает из рук, устраиваясь сбоку. Кацуки тяжело дышит, бурно вздымающаяся грудь Изуку указывает на то, что Деку тоже не далеко ушел от него. Тело, блаженное от послевкусия недавней близости, кажется тяжелым и неповоротливым, и Кацуки ничего не хочется больше, чем прикрыть глаза, прижать Изуку ближе к своей груди и погрузиться в сон, но он не позволяет себе это, просто медленно приходя в себя и пытаясь придумать, что он должен сказать, прежде чем повисшее в комнате молчание не начнет затягиваться и тяжелеть. – Ну, теперь каждый раз, когда кто-то попросит меня показать шрамы, странных ассоциаций будет не избежать, – доносится до него запыхавшийся голос Изуку. Кацуки фыркает, начиная смеяться. Краем глаза он видит, как Деку слабо улыбается, глядя на потолок. Он не выглядит особо взволнованным или нервным, и Кацуки не может гадать – связано ли это с тем, что Деку всё еще не пришел в себя, или после всего случившегося за эти недели Изуку просто не может заставить себя переживать о некоторых вещах также, как и раньше. – Это может быть нашей кодовой фразой, если ты когда-нибудь захочешь повторить, – говорит он небрежно. Он понятия не имеет, как Изуку относится к тому, что между ними случилось, не говоря уже о том, захочет ли он продолжать. – Я не думаю, что мне бы понравилось просто… спать друг с другом время от времени, – подтверждает его мысли Изуку тихим голосом, и Кацуки невольно напрягается: Изуку, возможно, чувствует это, потому что продолжает, как ему кажется, немного торопливо. – Ты слишком… сильно нравишься мне для этого, Каччан. И если хоть что-то из того, о чем ты говорил недавно, правда, то, полагаю, и я тебе тоже. Я хочу чего-то большего. Напряжение тут же покидает тело Кацуки. На самом деле он не помнит в точности, что именно он сбивчиво шептал задроту на пике эмоций – что-то о том, насколько Изуку для него важен, как он не хочет отпускать его и прочая эмоциональная чушь, которую он не в состоянии выдавить из себя в нормальном состоянии, но он определенно имел всё сказанное в виду. Потому что он тоже хочет большего, и голый секс, пускай даже чертовски хороший, это далеко не всё, что ему нужно от задрота – и близко нет. – Но если тебе нужно подумать… – начинает было Изуку, и Кацуки хочется закатить глаза. – Ради всего святого, не веди себя так, будто ты единственный, кто хочет этого, – перебивает его Кацуки. – Вспомни, кто в конце концов привел тебя сюда и затеял всё это. Я хочу всего, Изуку. И, как я сказал ранее, я уже поймал тебя и не собираюсь отпускать. Изуку наконец поворачивает к нему голову. Он ничего не говорит, просто улыбается, разглядывая Кацуки в ответ. Шрам на его щеке по-прежнему мозолит Кацуки глаза, пускай и не так сильно, как раньше. Ладно, возможно, он сможет справиться с этим, при условии, что в будущем у него будет возможность сделать так, чтобы у Изуку не было ни шанса приобрести себе новые отметины, которым не место на его теле.