promise

      Феликса всё в его жизни устраивало, пускай та с момента его рождения шла, мягко говоря, по пизде. Он вышел замуж по расчёту в восемнадцать и в первую же течку забеременел от своего молодого мужа. Но такой исход событий сейчас он вполне может назвать превосходным, ибо с момента замужества он обрёл наконец свободу и даже власть. В родительском доме, будучи младшим сыном короля да ещё и омегой, он не мог мечтать о чем-либо. Их королевство было небольшим и слабым, и потому все дети-омеги правителя были обречены на брак по расчёту, ибо содержать их просто так королю было невыгодно. Феликсу несказанно повезло, что к нему посватался сам Хван Хёнджин. Он прекрасно помнит завистливые и полные ненависти глаза братьев, когда молодой император пожаловал к ним во дворец с предложением выйти за него. Феликс знал о нём всего ничего, но и этого было достаточно, чтобы начать восхищаться.       Хван Хёнджину было четырнадцать, когда его отец скончался. Эту информацию знал абсолютно каждый в их мире. Ему пришлось занять трон в столь юном возрасте и дважды пережить покушение на свою жизнь. Хёнджин рос в жестоких реалиях дворцовых интриг и с младенчества научился выживать, впоследствии став сильнейшим правителем на Континенте и подарив своему государству титул самой великой державы.       Хван Хёнджин восхищал своей силой. Его уважали и друзья, и враги. И Феликс тоже уважал. Уважал и немного боялся. Он привык к скромности и простоте, к лугам, полным жёлтых одуванчиков, из которых он любил плести венки, привык к крикам отца о своей никчёмности и к тому, что его никто не замечает в родном доме. А Хёнджин пришёл как гром среди ясного неба. Он одним своим видом и запахом вышиб из Феликса воздух и заставил подогнуться колени. Этот альфа был незаконно красив и ещё более незаконно силен. От него исходила подавляющая аура, ставящая всех окружающих в известие — вот настоящий Король.       Хёнджин был другим. Он никогда не смотрел в лицо собеседнику, словно тот был этого недостоин, но от Феликса не отрывал взгляд. У него были поразительно тёмные глаза и при том такой мягкий взгляд, словно в нём плескался мед. Его улыбка обезоруживала, его оскал отбирал душу. Феликс понял, что принадлежит ему, с первого взгляда.       В новом дворце его замечали все. Все преклоняли головы и смотрели так же, как и на Хёнджина — с восхищением. Здесь он был не младшим сыном короля, здесь он был супругом самого могущественного альфы на земле и невозможно гордился этим. Возможно, Феликс был немного влюблён в своего мужа. Но понять наверняка он этого не успел. Их общение закончилось сразу, стоило ему узнать, что он беременный.       Хёнджин был мягким и заботливым, он обходился с Феликсом так, словно омега был самой ценной вещью в мире, называя своим золотом. Они редко говорили: Хёнджин всегда был занят делами государства и военными походами, а Феликса из дворца не выпускали. Всё, что омега получил от своего мужа за тринадцать месяцев замужества, это несколько совместных ночей и ровно десять мягких поцелуев в макушку, последний из которых король подарил в день рождения их сына Сириуса. Но даже за это Феликс был благодарен. Ведь Хёнджин подарил ему абсолютную свободу. Он ни на чём не настаивал и по всей видимости даже его не замечал. Феликс не строил иллюзий на свой счёт. Вряд ли у их истории было начало вроде тех детских сказок, где прекрасный принц встретил неприметную омегу и поклялся любить его до гроба. Нет, омега — реалист. Он изначально принял тот факт, что он всего лишь товар в жизни светского общества и красивое дополнение к великому правителю.       Оглядываясь назад, Феликс ни о чем не жалеет. Да, любви никакой нет, зато у него есть любимый сынишка, которого никто даже не пытался отнять (хотя могли), власть, как омеги правителя, и свобода действий (относительная, но вполне достаточная). Жаль, не было нормального альфы (после рождения Сириуса секса очень хотелось, но вступать в связи с другими альфами при наличии столь выдающегося мужа Феликс, разумеется, не мог). Но проблему с последним Ли пока не спешит решать.       — Кошмар, и как тебе не скучно тут? — закатывая глаза, ноет Минхо, падая спиной на кровать.       Этот омега — единственный родственник, с которым у Феликса всегда были тёплые отношения и которого он увез с собой в новое государство.       — У меня есть моя звёздочка, — фыркает Ликс, приподнимая маленького альфочку в своих руках на уровень лица и с улыбкой потираясь своим носом о чужой. Малыш издаёт милое хихиканье, от которого сердце омеги рвётся на куски от любви.       — Звёздочка это, конечно, хорошо, — не спорит Минхо, тоже с теплом смотря на любимого племянника, — но толстый член с ней в комплекте — гораздо лучше.       Феликс на это закатывает глаза, укладывая сына в кроватку рядом с собой и давая ему в кулачок свой палец, чтобы тот мог с ним поиграть.       — Ты же в курсе, что я не могу думать ни о чьём толстом члене, кроме члена своего мужа, — устало напоминает он, чувствуя, как его палец слюнявят, пытаясь съесть.       — Твоего мужа во дворце не бывает почти. Да и вообще, его вопрос верности вряд ли так сильно волнует. У него омег штук сто было, пока ты тут пузатый ходил. Это я ещё не говорю про тех, что с ним в походах бывают. Он конечно отличный мужик, но поступает с тобой всё равно не очень.       — Мой муж — Хван Хёнджин, — отрицает Феликс, нахмурившись, — ему можно поступать со мной так, как он считает нужным.       Минхо недовольно хмыкает.       — Поэтому он на тебя и забил. Послушная тряпка никому не нужна. Ты должен быть сильным, как он, а не во всём удобной домашней собачкой, которая только и будет, что детей ему официальных рожать, да и то один раз в столетие, ибо, судя по всему, смотреть на тебя как на омегу он в ближайшее время не планирует.       Феликс поджимает губы, выдёргивая изо рта Сириуса пальцы и вытирая их о салфетку. Минхо во всём прав. Но, с другой стороны, Феликс до сих пор был уверен, что его всё устраивает: что он счастлив быть дополнением, где от него ничего не требуют, счастлив иметь то, что имеет, счастлив быть отцом наследника великой империи и мужем правителя этой империи. Но слушая Минхо сейчас, он почему-то чувствует обиду и раздражение. Действительно, почему у него нет права распоряжаться своей жизнью, как он этого хочет? Свою роль, как мужа правителя, он уже выполнил: родил Хёнджину наследника. Теперь от него требуется лишь быть непроблемным мужем и всё. Но ведь и это он делает. Хёнджину ни разу не поступали жалобы на него, да и что плохого в любовнике? Почти у всех людей высшего общества они есть, пускай это и не оглашается. Даже у самого Хвана их пруд пруди, так отчего Феликсу нельзя?       Омега громко вздыхает, беря себя в руки. Чёртов Минхо со своими провокациями.       — Ты бесстыдно играешь на моей приближающейся течке, — шипит он на брата и по совместительству друга, который с ухмылкой невинно жмёт плечами и тянет в рот виноград с подноса. — И, кстати, говоря о членах, я слышал, у главного помощника Хан Джисона он вполне большой, но ты, кажется, не спешишь на него присесть, — младший Ли ухмыляется, глядя на то, как мгновенно щетинится Минхо.       У этих двоих очень странные отношения. Джисону совершенно очевидно нравится Минхо ещё с первой встречи (и это взаимно, что старший Ли упорно отрицает), однако их диалоги никогда ещё не проходили так, чтобы при этом всё окружающее пространство не искрило от напряжения. На самом деле они стоят друг друга. И ни для кого не секрет, что Хан хочет сделать Минхо предложение, вот только омеге сначала стоит определиться со своими чувствами.       — Ты переводишь стрелки, — злобно замечает старший омега, яростно откусывая кусок яблока.       — А ты слишком много ешь. Не забеременел ли? — парирует Феликс, и Минхо, замерев, кидает в него убийственный взгляд вместе с тем самым яблоком.       — Не дождешься, — шипит он под заливистый смех блондина.       — Ну-ну, — бросает омега Повелителя, весело разглядывая ещё больше надувшегося друга.       Сириус в кроватке начинает забавно кряхтеть, и Феликс спешит выдать ему погремушку, когда в дверь вдруг стучат.       — Входите, — с готовностью бросает Ли, почему-то замирая внутри.       Дверь отворяется, впуская в комнату запыхавшегося слугу.       — Ваше Высочество! — громко вещает молодой юноша, поклонившись. — Его Величество вернулся во дворец!       Минхо даже не успевает выпустить язвительный комментарий на этот счёт, когда Феликс подхватывает на руки Сириуса и спешит выбежать из палаты, отчаянно нуждаясь в том, чтобы прямо сейчас увидеть мужа, которого не видел даже мельком больше месяца. Он быстрым шагом передвигается по коридорам, старательно кусая губу, чтобы стереть со своего лица дурацкую улыбку.       Он не влюблен в своего мужа совершенно точно. Он в этом уверен. Он твердит себе это каждый день, открывая утром глаза.       Он тараторит это своему малышу, пытаясь убедить самого себя, сворачивая на очередном повороте и сталкиваясь лицом к лицу с альфой.       — Ваше-       Хёнджин ярко улыбается, увидев его. Так ярко, что Феликс чуть не падает с Сириусом на руках. Благо руки Хвана при столкновении легко находят его талию и сейчас крепко её держат, иначе он непременно бы осел уже на пол.       — Ну здравствуй, мое золото, — в глазах альфы снова мед и тепло. В них солнечный свет и безопасность. Феликс чувствует, как его щеки опаляет жаром от чужого света.       Сириус заинтересованно тянет ручки к альфе, плохо помня его, но чувствуя знакомый запах. Мужчина с готовностью берёт его на руки, утыкаясь носом в детскую макушку и с любовью целуя туда сына. Феликс в глубине души тоже дико хочет, чтобы муж его поцеловал, но просить не смеет.       — Моя маленькая звёздочка, — с улыбкой шепчет он, глядя на Сириуса и чмокая его в щечку, на что малыш смешно морщится и после хихикает. У Феликса щемит сердце от картины и появляется желание остаться в этом моменте навсегда.       — Вы наконец вернулись из похода, — подаёт голос омега, пытаясь поддержать разговор.       — А как я мог не вернуться? — мужчина выгибает бровь, обращая на него внимание. — Все существа в мире тянутся к свету, а мои источники света остались здесь.       Щеки непроизвольно краснеют, и Феликс отворачивается под хитрым взглядом Хёнджина. Он снова говорит эти вещи, сводя с ума глупое сердце омеги. Альфа просто флиртует. Для него это обычное дело. Феликс не смеет надеяться на большее.       — Ваш сын научился сидеть за то время, пока Вас не было, — пытаясь скрыть смущение, переводит тему омега.       Хёнджин слегка хмурится, поправляя:       — Наш сын.       И Феликс закусывает губу от этих слов.       — Да, наш, — тихо соглашается он, чувствуя внутри что-то необычно громадное и светлое, а потом сам опускает себя на землю, вспоминая слова Минхо: Хёнджин хороший человек, но Феликс для него не единственный. Они всего лишь супруги. — Простите за то, что побеспокоил Вас, — быстро тараторит Феликс и тянется к Сириусу, намереваясь его забрать.       — В каком смысле? — альфа непонимающе хмурит брови, и на его лбу пролегает складка.       — Вы куда-то шли, а я Вас притормозил.       Складок на лбу становится больше, а взгляд альфы, кажется, мрачнеет, и Феликс пугается, что обидел его.       — Всё хорошо, я шёл к тебе, — огорошивает Хван, выбивая из-под ног почву.       — А, простите, — омега неловко отводит взгляд в сторону, оставляя полумесяцы от ногтей на внутренней стороне ладоней.       — Раз уж мы встретились, не хочешь отужинать со мной? — предлагает альфа, вводя Феликса в ступор в который раз за этот разговор.       — Конечно, если Вы предлагаете, мне попросить забрать Сириуса? — лепечет Феликс, с готовностью протягивая руки к сыну, но Хёнджин мягко их отводит в сторону, прижимая малыша ближе к себе.       — Не стоит, я хочу поужинать со своей семьёй.       Феликс поджимает губы, мечтая провалиться сквозь землю. Послушная собачка. Он действительно так глупо себя ведёт, готовый сделать всё, что его попросят, словно он не муж Повелителя, а один из его слуг. Становится тошно от себя, и на ужин омега приходит с кислым выражением лица.       Ужин проходит на небольшом балконе на свежем воздухе и при свечах. Феликс наслаждается вечерней прохладой и тихим шумом волн невдалеке от дворца. В саду внизу летают светлячки, а на небе мерцают звёзды. Так много маленького и уютного света, что омега расслабляется и позволяет себе спокойно трапезничать, иногда отвлекаясь на пытающегося расправиться с яблочным пюре Сириусом. Это вызывает у него улыбку. С Хёнджином они не разговаривают.       — Тебя что-то тревожит? — неожиданно задаёт вопрос альфа, запуская вилку с куском стейка в рот.       Феликс поджимает губы и делает глоток вина. Почему-то именно сейчас на языке вертятся слова обиды и другие колкости. Странное раздражение снова овладевает организмом, и Феликс, к сожалению, не может его удержать.       — Я просто задумался о том, в каких мы состоим отношениях, Ваше Величество, — омега бросает взгляд на мужа, убеждаясь, что тот полностью во внимании, и уточняет. — Я имею в виду наш формальный брак. Я ваш законный муж и я родил вам наследника, — Альфа с серьёзным видом слушает, кивая, когда Феликс смотрит на него в ожидании подтверждения. Хёнджин спокоен, но почему-то омеге кажется, будто этот разговор неприятен ему, и это заставляет его чувствовать неуверенность. Но он понимает, что в иной раз возможности обсудить данную тему у него не будет, а потому продолжает: — Моя роль на этом закончена, — взгляд альфы врезается в него, сканируя. У Феликса холодеет кровь в жилах от этого.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я хотел сказать, что я всё ещё омега, и у меня есть некоторые потребности, — Ли тушуется, опуская взгляд на свои ладони, скреплённые в замок под столом. В голове мелькает мысль, что скоро должна вернуться течка, потому что после родов прошло уже достаточно времени.       — Продолжай. Тебе нужно что-то конкретное?       Феликс сжимается под чужим взглядом и в который раз жалеет, что поднял эту тему. В конце концов он не может быть уверен в том, что за слова, которые он собирается сказать, его не прикажут казнить.       — С момента моих родов прошло почти четыре месяца, — уклончиво сообщает Ли, — и скоро должны вернуться течки. Я знаю, что у вас достаточно дел и без меня, и поэтому…       Феликс слышит треск стекла и испуганно переводит взгляд на альфу, смотрящего прямо на него. Сейчас вид Хёнджина можно назвать пугающим, и омега молится всем богам, чтобы его не казнили, ведь у него здесь ещё Сириус с Минхо, за которыми нужен глаз да глаз.       — Вот как? — сталь в чужом голосе заставляет юношу задрожать. Сириус кидает ложку через стол, и Феликс изо всех сил старается обращать внимание лишь на это. Хёнджин между тем холодно отдаёт приказ стоящим недалеко слугам: — Заберите принца, ему пора спать.       Феликс почти пугается за своего сына, видя, как руки других людей уносят его подальше от этого места. Если его убьют прямо сейчас, что же будет с его малышом? Какой же он отвратительный омега: мало того, что почти напрямую сообщил мужу, что хочет завести любовников, так ещё и подвергает своего сына опасности. Хёнджину не стоило брать в мужья столь низкое существо.       Омега душит в себе желание разрыдаться, изо всех сил сохраняя спокойствие и поднимая взгляд на мужа. Всё это время Хёнджин смотрит на него. Его зрачки затопили радужку, а ноздри опасно раздуваются, выдавая степень недовольства. Если альфа сейчас его задушит, Феликс даже наверное готов поблагодарить его за это. Идея обсудить с ним эту тему кажется теперь совершенно дерьмовой.       — Так значит тебе захотелось альфы? — уточняет Хван, режа фразой острее ножа. Феликс чувствует, как слова остаются рубцами на его коже.       Но неожиданно что-то внутри него зажигается. Люди называют это вторым дыханием или бесстрашием. Феликс предпочёл бы слово безумие.       — Это обычное желание, — смотря прямо в глаза, он пожимает плечами и делает глоток вина, поражаясь своему спокойствию. В душе он готов кричать и скулить, но снаружи сидит с ровной спиной. — Вам ведь оно знакомо, верно, — не спрашивает — утверждает. Феликс надеется, что в этой фразе не звучало так много обиды за все те гоны, которые Хёнджин провел не с ним, и за все месяцы беременности, в которые альфа был рядом лишь в качестве друга.       На губах Хёнджина расплывается улыбка. Оскал. Феликс даже видит блеснувшие в свете свечей клыки. Они выглядят кровавыми, и Ли почти физически ощущает их своей шеей, хотя альфа находится в нескольких метрах от него.       — Птенчик захотел свободы? — сделав глоток, приподнимает бровь Хван. Феликс понимает, что пути назад нет.       — Птенчик захотел простого человеческого секса, — омега даже не стыдится того, насколько пошлые слова он использует, потому что сейчас уже всё равно.       — И пришёл просить разрешения у Хозяина? — Кажется, Хёнджина этот диалог забавит. Феликс тоже начинает испытывать нечто похожее на возбуждение от разговора. Как минимум потому, что это самый длинный диалог с Хёнджином на его памяти, и сейчас он знакомится с новой стороной своего мужа — с дьявольской.       — Если моему мужу угодно, чтобы я называл его Хозяином, то я готов это сделать, но лишь с условием, что он позволит мне завести любовника, — Феликс всё же это произносит, и по балкону разносится глухой рык, на который внутренняя омега отвечает скулежом. Ликс её тормозит.       — А тебе не приходило в голову, солнце, преподнести свою просьбу по-другому? — произносит Хван, порыкивая и непроизвольно заставляя Феликса свести колени вместе. О нет, кажется, он начинает течь.       — Как, например, Ваше Величество? — завороженно спрашивает Феликс, обхватывая губами виноградинку и откусывая половину ягоды, чтобы сок потек по губам.       — «Трахни меня, Хёнджин», — подсказывает альфа, с жадностью прослеживая путь сока.       Феликс чуть не захлёбывается слюной, замирая, и рвано выдыхает. Хёнджин всё ещё неотрывно за ним наблюдает, из-за чего ткань штанов всё больше пропитывается естественной смазкой.       Да он, блять, издевается.       Если альфа сейчас ещё и почувствует, что он возбудился, Феликсу придёт конец.       — У вас полно омег, чтобы их трахать, Ваше Величество, — совладав с голосом, тараторит омега и быстро облизывается. — К тому же, кто знает, когда у меня наступит течка, а Вас вечно нет во дворце. Я не могу Вас отвлекать по такому поводу.       — Тогда мне стоит всё время быть со своим мужем и брать тебя везде с собой?       У Феликса перед глазами плывет. Что сейчас, чёрт возьми, происходит? Он совершенно ничего не понимает. Хёнджин же не всерьёз, верно? Он никогда не поставит желания какого-то омеги превыше государственных дел. Бред какой-то.       — Может мне нужно носить тебя с собой в кармашке, чтобы удовлетворять тебя, когда твоя сущность этого захочет? — глаза альфы хищно блестят, а у Феликса теряется связь с реальностью. Задница начинает ныть и зудеть. — Хотя это довольно удобно, я думаю, ведь тогда, я смогу иметь тебя, когда это нужно будет и мне, верно?       Омега залпом осушает свой бокал. Хочется выкрикнуть «да!», потому что он совершенно не против, чтобы альфа использовал его, когда будет возбужден. Но Феликс лишь мотает головой и подавляет скулёж: это всё желания, связанные с приближающейся течкой и отсутствием секса. Он чёртов принц. Ему непозволительно думать о чем-то столь низком.       — Таких кармашков не существует, — низко бормочет Феликс, останавливая их обоих. — Так что нам придётся прийти к компромиссу. Разрешите мне завести любовника.       Хёнджин рычит.       — Это с чего, блять, вдруг? — и Феликс вздрагивает, пораженно вылупившись на короля. Он не ослышался? Король сматерился…?       — С того, что…       — Вопрос закрыт, — отрезает Хёнджин, поднимаясь из-за стола. Феликс подрывается следом на волне возмущения. Сейчас он чувствует себя готовым стоять на своём. Инстинкт самосохранения, кажется, окончательно покинул его. — Если хоть какой-то альфа коснётся тебя, ты будешь наблюдать за его смертью лично, солнце. Я тебе гарантирую.       У Феликса от этого заявления бегут мурашки по позвоночнику, а во рту образуется слюна.       — И как мне прикажешь тогда переживать течки? — задыхаясь от гнева, вопит омега, совсем позабыв о правилах и топая за начавшим уходить Хёнджином. — Или ты хочешь, чтобы я мучился все эти дни? Мучился всю жизнь!       Хёнджин его умело игнорирует, передвигаясь по коридорам своими двухметровыми ногами. Слуги на них странно косятся, и Феликс даже не задумывается о том, насколько непривычной для них выглядит картина скандалящего омеги Повелителя. Во всём виноваты гормоны, Феликс уверен. В здравом уме он никогда бы не завёл столь ужасный разговор с самым опасным альфой в мире.       Но Хёнджин ему ответов так и не даёт, скрывшись за дверьми собственных покоев, куда Феликс побоялся заходить. Омега злобно провожает его спину, а после посылает ногой пинок, который альфа не видит. Стража смотрит на это всё с неприкрытым выражением полного ахуя на лице.       — А я назло тебе в свою течку буду разгуливать по дворцу, чтобы альфы сами на меня бросались, понял! — шипит он, зная, что муж всё равно не услышит. Альфы при входе, кажется, ахуевают ещё больше. — Что уши греем? — гаркает омега. — Так ему и передайте! Я все равно себе любовника найду! Тоже мне, Хозяин!       С этими словами Феликс гордо разворачивается и уходит. А обозленный Хёнджин, слышавший всю тираду, подзывает к себе лекаря и начальника стражи.

***

      — То есть как это вы меня не выпустите? — закипает Феликс, выслушав слова лекаря о том, что по приказу Его Величества, пока у мужа Повелителя не нормализуется цикл и не пройдет течка, ему запрещено покидать свои палаты. — Да как вы смеете? А как же мой сын? Вы не имеете права не давать мне видеться с сыном! Я муж Императора!       — Простите, Ваше Высочество, но таков приказ. Вашего сына к вам принесут в любое время, не волнуйтесь! — уверяет взбешённого омегу мужчина, еле успевая увернуться от прилетевшей в стену вазы.       — Да что ему, чёрт возьми, нужно?! — кричит со всей мочи Феликс, скидывая со стола с украшениями всё, что там лежало. — Свали отсюда немедленно! — рычит он на лекаря, и тот мгновенно ретируется, радуясь, что ему не придётся находиться с разгневанным омегой в одном помещении.       Феликсу хочется плакать. Он разбивает и опрокидывает всё, что попадается ему на глаза, а после обессиленно опускается на пол. Он перестал понимать Хёнджина и вообще всё, что с ним происходит. Он устал от запретов, от своей кротости. Устал от чужого тепла и при этом безразличия. Устал от нежелания других давать ему возможность побыть обычным человеком. Чёрт возьми, ну чем он им всем так не угодил, что они так поступают?       Раньше Феликс думал, что Хёнджин дал ему свободу, на деле же — перевёл в клетку получше и, что хуже, привязал к себе. В уголках глаз скапливается влага. Феликс всегда мечтал быть сильным, но терпит полный крах, сломленный отказом альфы. Да, его гормональный фон скачет, но и жизнь омеги тоже хуйня. Его путь в никуда выстлан холодным безразличием и битым стеклом. И, честно, он хочет свернуть назад. Хочет домой, к родителям, которые хоть и не замечали, но не запрещали выходить из дворца, хочет на любимый луг, где растут жёлтые одуванчики, хочет плести из них венки, хочет в детство, во времена, когда на том лугу встретил мальчика на белом пони, который впервые покатал его и назвал солнышком. Феликс плохо помнит его лицо и голос, но зато отлично помнит то, что сплёл им обоим венки и что этот мальчик пообещал когда-нибудь забрать его и спрятать от всех проблем.       — Маленький обманщик, — всхлипывает омега, не зная, почему в такой ситуации ищет защиты у какого-то ребенка из прошлого.       Его защитником должен был стать муж, и он был им. Правда Феликс понятия не имел, что спасать придётся от самого мужа.       Руками омега обнимает себя и долго плачет, обещая себе на этот раз не сдаваться.

***

      — Ваше Величество, — доносчик кланяется, когда ему позволяют войти.       — Говори, — требовательно произносит Хёнджин, заметив, что это один из людей, приставленных к его мужу.       — Его Высочество отказывается есть второй день и пробовал подговорить одного из слуг купить ему подавители.       Хёнджин хмурится и тяжело вздыхает. Его муженёк творит что-то невероятное. Такой разный и такой несообразительный, альфа безумно хочет его проучить за все те слова и тупизм, но судя по всему, его муж планирует убиться задолго до этого. Это утомляет и заставляет лишний раз беспокоиться.       Стук в дверь.       Хёнджин прикрывает веки в раздражении.       — Войдите.       В комнату вбегает ещё один доносчик. Его запыхавшийся вид бесит короля.       — Его Высочество забрал наследника к себе в покои и отказывается его отдавать, если вы не прекратите домашний арест.       Хёнджин замученно стонет. Ещё одна выходка, и он омегу трахнет, чтобы тот успокоился. И почему никто не предупреждал его, что омеги с недотрахом такие бешеные?       — Он же комнату в руины превратил и еду не берет, он мне сына угробить хочет?! — рычит альфа, понимая, что его муж реально чокнутый.       — По данным слуг, кроватка наследника полностью в безопасности, и Его Высочество кормит его самолично грудью.       Хёнджин сглатывает. Ладно, Феликс, может, и чокнутый, но их сын с ним как за каменной стеной.       — Придурок, он же так ещё больше себя истощит, — Хван больно оттягивает пряди своих волос, волнуясь за упертого омегу. — Скажите ему, что если он ещё раз не примет еду, я приду к нему самолично!       — Есть, Ваше Величество.       Слуги уходят, спеша озвучить королевский приказ, а Хёнджин откидывается на спинку своего кресла и сжимает кулаки до побеления костяшек. Почему всё идёт именно так?       Под веками намертво приклеен образ светлого, как ангел, омеги, с рыжими веснушками и глазами, излучающими настоящий свет. Хёнджин не просто так называет его своим золотом. Потому что когда у него ничего не было, омега стал тем, кто дал ему стимул бороться — самое ценное сокровище в мире. Хёнджин встретил его маленьким мальчиком. Феликсу тогда было где-то десять лет. Они встретились на лугу, когда Хёнджин был отправлен отцом прятаться в неспокойное время. То поле запомнилось ему навсегда: большое, открытое, усыпанное жёлтыми одуванчиками и посреди него маленький омежка, как сгусток чистейшего света, с ярчайшей жемчужной улыбкой и глазками-полумесяцами. Хёнджин тогда был полностью обезоружен чужой красотой. Ему к тому моменту предлагали многих омег как будущих женихов, самых разных рас и сословий. Они все были красивыми, но ни один из них и близко не был похож на Феликса, который в себе собрал всё самое прекрасное, что было в мире. Омежка был весёлым и лучистым, и Хёнджин, за которым гнались отцовские враги, на чьи плечи уже давно легла грозная туча ответственности, кому даже уже пришлось убивать, вдруг нашёл в нём покой и умиротворение. Тот луг стал приютом, над которым было не властно время, над ним словно навсегда застыло яркое солнце и чистое голубое небо, чьи цветы никогда не вяли, а ночью всегда сияли звёзды. И Хёнджин тогда поклялся и себе, и Феликсу, что этого омегу себе заберёт, что защитит его от всех невзгод и обязательно со всем справится.       Прошло много времени. Хёнджин до сих пор помнит, с каким испугом на него глядел Феликс в их первую встречу, когда он приехал во дворец короля Ли с предложением руки и сердца. Помнит тот скрытый интерес и завораживающее свечение глаз. Хёнджин тогда влюбился в Феликса повторно, только взглянув. Влюбился настолько, что не мог отвести глаз. Он помнит, как привёз его в качестве жениха в свой огромный дворец, чьи стены повидали столько смертей, что Хёнджин по ночам не мог спокойно спать. Но стоило Феликсу переступить порог, как все тени испарились и весь замок залило чистейшим райским светом и нежным запахом тюльпанов вперемешку с мёдом. Хван тогда готов был на коленях перед омегой ползать, лишь бы быть ближе. Он помнит, как чуть не умер от воздержания в первую течку омеги, которая пришлась ровно на брачную ночь, и никогда не забудет о том, как Феликс сам пришёл к нему, сходящему с ума от желания, в кабинет, всхлипывая и прося внимания. Хёнджин тогда просто не смог отказать, хотя совесть за это мучает его каждый день. Феликс забеременел в первую же течку, и Хёнджин винил себя и за это, хотя счастье настолько переполняло его, что он был уверен, что может летать. А затем ему сказали, что беременных омег трогать нельзя, и он старался лишний раз не пересекаться с мужем, думая также о том, что тот может его ненавидеть за случившееся. Всё же Хёнджин взял его в мужья против воли, да ещё и воспользовался положением, обрюхатив. И самым ужасным были взгляды омеги: он смотрел так отчаянно, словно боялся и жалел, что на всё это согласился, и тогда Хван решил, что Феликс его ненавидит, приняв решение как можно реже появляться во дворце. Дел нашлось вагон. Он хотел максимально обезопасить свою семью и своё государство, чтобы ситуация, в которой рос он сам, никогда не повторилась. У него действительно были омеги, довольно много, и все блондины, все с веснушками и все не могли удовлетворить его желания. Потому что Феликс только один. Для Хёнджина он никогда не был просто омегой, он был целью, был домом, был его жизнью — золотом. Феликс для Хвана бесценен: он тёплый костёр посреди ледяной пустыни, он оазис среди бескрайних песков, он пышная яблоня в мире без еды. Он — свет, который вдруг решил ускользнуть.       Хван грозно рычит, отшвыривая тяжёлое кресло в сторону. В голове, словно титры, проносятся слова Феликса: «Разрешите мне завести любовника».       Альфу трясёт. Любовника?! Любовника, блять?! Это выше его сил. Он готов к чужим ногам миры подносить, он не трогал его, считая, что тот не готов, что не хочет после родов, хотя в течку его всё устраивало. Хёнджин знает, что он красив и желанен, ни одна омега, даже ненавидящая его, не смогла бы отказаться от секса с ним в период течки. Но Феликс, его Феликс, который, к тому же, его законный муж, позволил себе сказать такое?! В Хване бурлит злость.       Если этот омега ещё только попробует бунтовать и требовать любовников, Хёнджин придёт и трахнет его сам, возможно наградив ещё одним ребёнком, чтобы неповадно было. А перед этим запихнёт в чужую аппетитную задницу столько еды, сколько потребуется, чтобы наполнить его живот. Первым на очереди будет чёртов банан.

***

      Феликс просыпается от холода. Вчера он в очередном приступе бешенства выкинул в окно подсвечник, разбив красивые витражные стёкла. Его комната полностью описывает место, где только что прошла битва насмерть. В случае Феликса — это битва между желанием врезать Хёнджину и желанием ответить на его предложение согласием. Учитывая, что он ничего из этого не сделал, становится понятна причина такого погрома. Он находит себя лежащим на своей постели и укрывающимся занавеской. В воздухе кружат перья из разорванной подушки, и парочка даже щекочет Феликсу нос, потому что они витают буквально повсюду.       В животе неприятно пусто. Омега не ел уже три дня, сейчас пошёл четвёртый. У него сил не осталось даже чтобы плакать. Единственное, чему он радуется, так это встречам с Сириусом, которого вчера отдал слугам, чтобы малыш не простудился. По оголённым лодыжкам бежит холодок, и Феликс морщится, пряча ногу под ткань занавески. Она хоть и плотная, но греет хуёво, выбирать, правда, не приходится. Омега на слабых руках приподнимается, чтобы сесть на кровати, и чувствует внезапную вспышку боли в животе.       — Чёрт, только не это, — с выступившими слезами молит парень, хватаясь за живот.       Он чувствует, как собственный запах начинает стремительно распространяться. Почему именно сейчас, когда он так слаб и истощён, течка должна начаться. Это безумно несправедливо. Сидя на кровати сейчас, Феликс всхлипывает, а затем ощущает, как задний проход начинает мокнуть, почувствовав активность хозяина.       В дверь начинают стучать. Феликс хочет всем перерезать глотки. Какого черта им понадобилось прямо сейчас и как они могли так чётко вычислить момент его пробуждения?       Его Высочество ничего не говорит, поэтому дверь приоткрывается сама на небольшую щёлочку, в которую прислуга просовывает голову и, не глядя на господина, лепечет:       — Ваше Высочество, мы принесли вам завтрак, не изволите принять?       В ответ в дверь летит попавшееся под руку ожерелье.       — Простите за беспокойство, — мямлит быстро слуга, прежде чем захлопнуть дверь.       Феликс мысленно жалеет этого человека и всех тех, кому он выносит мозги в своём конфликте с мужем. Они не виноваты в том, что ему не повезло, и он вымещает свою злость на них. Омеге даже немного стыдно, но потом новая судорога пронзает его организм, и стыдно становится уже за свои мысли.       Его одежда в нескольких местах изорвана (Феликс сам постарался), и сейчас он стягивает её, жалобно хныча, потому что пояса неприятно сдавливают его. Феликс скидывает с себя абсолютно всё, несмотря на то, что начинает дрожать от холода, и прячется в свою занавеску и то, что осталось от одеяла. Нос щиплет от желания почувствовать запах альфы. Конкретного альфы. Альфы, чья метка, поставленная в брачную ночь, сейчас активно пульсирует и ноет.       Феликсу тоже хочется ныть. Жалобно и очень много. Он утыкается носом в постель и поднимает задницу кверху, прогибаясь в спине и надеясь, что кровь отольет от головки и прильёт в чёртову голову, а то в последней сейчас только картинки неприличного содержания и мольбы трахнуть в податливую задницу. Феликс почти не чувствует в себе сил противостоять порыву позвать Хёнджина.       Его феромоны давно распространились и скорее всего сводят с ума ползамка. Омега втайне надеется, что Хёнджин их учует и придёт за ним. И мозгу в данный момент совершенно всё равно, что Феликс с этим и боролся последние несколько дней.       Живот скручивает очередной схваткой, и Феликс, вымученно простанывая, затыкает свою текущую дырку двумя пальцами.

***

      Хёнджин всю ночь не может уснуть, думая о том, как там его упрямый омега. Насколько он голоден, не покалечился ли, не замёрз. Он проводит в своём кабинете всё сонное время, погружаясь в бумаги с головой, и не смыкает глаз до утра, не чувствуя от этого усталости. А утром ветер из открытого окна доносит до него нотки тюльпанов. Запаха Феликса. И Хёнджин думает, что окончательно свихнулся, раз начал воображать уже запахи, а потом в его комнату стучатся с утренним доносом. Хван нетерпеливо спрашивает, поел ли Феликс, но слуги качают головой.       Альфа издаёт рассерженный рык, которого пугаются люди. Перед уходом слуги тихо сообщают ещё одну новость. У Его Высочества началась течка.       На этот раз Хёнджин не сдерживается, мгновенно выбегая из палаты в сторону покоев супруга. В его голове крутится желание немедленно увидеть омегу, обнять его и наказать за ебаные скандалы. Он думает о том, как тому сейчас плохо, и о том, что даже в своём состоянии Феликс отказался есть, и снова рычит. Громко и гневно, пугая своим рёвом половину замка, но при этом безумно радуя свою омегу, услышавшую этот звук даже из своего крыла. В какой-то момент пути Хёнджину становится худо, и он боится, что снесёт стены. Потому что запах Феликса становится всё сильнее и сильнее. Хван готов уже перерезать глотки всем альфам, кто этот запах почует. В его глотке непрерывно вибрирует гортанный рык, а клыки вылезают на поверхность и чешут дёсны. Альфа чувствует, что омега ждёт его и манит феромонами. У Хёнджина идёт кругом голова.       Он прекрасно помнит, как чуть не умер от желания в первую течку Феликса, помнит как буквально лез на стены и безостановочно скулил, скребясь о стены своей комнаты, лишь бы не сорваться к омеге и не съесть его. Сейчас ситуация до ужаса похожа. Вот только Хёнджин уже совсем близко к мужу, и чужой запах настолько глубоко в нём, что сейчас его уже ничего не остановит, кроме смерти.       Завидев приближающегося короля, слуги понимающе разбегаются, чувствуя, что сейчас произойдет что-то взрывоопасное, если они немедленно не исчезнут. Хёнджину лишь на секунду удаётся вернуть власть рассудку, чтобы не сорвать дверь в палату омеги с петель, а постучать, оставляя полосы когтей на дереве.       Ответом ему служит нетерпеливый скулёж и низкий стон, который глушит в Хёнджине всё человеческое. Альфа толкает дверь, чувствуя разгорячённой кожей сквозняк и мгновенно отмечая царящий вокруг хаос и лежащие на полу осколки. Он злобно рычит, находя дрожащий холмик под занавеской на огромной кровати.       — Доволен устроенным беспорядком? — ругается Хван, идя по осколкам к самому омеге.       Из-под одеяла доносится стон и хлюпанье смазки. Зрачки Хёнджина почти полностью затапливают радужку. Он откидывает кусок ткани в районе чужой головы, чтобы увидеть золотую макушку и закусывающего простынь Феликса. Глаза омеги не уступают глазам Хвана, жадно мечась по телу альфы, румянец на щеках такой яркий и аппетитный, что Хёнджин едва в руках себя держит, чтобы не сожрать прямо здесь всего.       — Я пришёл напомнить тебе, кто твой альфа, Феликс, — вкрадчиво шепчет мужчина, касаясь чужой щеки пальцами. Омега со всхлипом к руке ластится, а после тихо проговаривает, заглядывая в самую душу:       — Так напомни.       И Хёнджин подхватывает его прямо в этой занавеске на руки, прижимая к своей груди, и выносит нахуй из этого холодного разрушенного места, шипя от желания трахнуть омегу у любой стены и чувствуя, как пружинят ноги и как ноет член.       А Феликс утыкается носом в шею мужа и скулит прямо в ухо, ёрзая в чужих руках и убивая Хёнджина заживо.       — Ты, блять, доиграешься, — шипит альфа, а омега довольным котёнком жмётся к чужой щеке, кусая за мочку и этим действием уничтожая Хвана.       — Я на всё готов ради Вас, мой король.       Хёнджин издаёт рык, перехватывая омегу в своих руках так, чтобы тот обвил ногами его торс и, счастливо простонав, начал тереться о каменный стояк. Хван жадно впивается в чужие губы, кусая их и оттягивая. Они такие желанные, такие мягкие и спелые, словно чёртовы персики. Хёнджин вылизывает чужой рот, глотая слюну со сладким привкусом запаха тюльпанов, как любимое вино. Феликс нетерпеливо льнёт к нему, нежный и податливый, открывает шею и шепчет кромсающее душу «пожалуйста». Альфа кусает его в нескольких местах, пытаясь унять зуд в клыках, но омегой насытиться не может. Ему хочется разложить его прямо здесь, вытрахать воздух и душу, чтобы после любовно вернуть их своими губами, но он не может. Потому что они в блядском коридоре замка, и пусть ни один слуга не посмеет на них взглянуть, Феликса хочется иметь нежно, на шелковых простынях своей кровати. Потому что никак иначе с ангелами обращаться нельзя. И Хёнджин вынужденно отрывается от него, ежесекундно отвлекаясь на жалобное хныканье, на настойчивые поцелуи и на полностью вымокшую в районе торса одежду. Альфе кажется, что у него в голове вместо мозгов расцвели тюльпаны, настолько Феликс уже в нём везде.       Хёнджин еле доносит его до своей спальни, захлопывая за собой дверь настолько сильно, что вздрагивают стены. Он бросает Феликса на кровать немедленно и начинает срывать пуговицы со своей рубашки одну за другой, пока его муж выпутывается из занавески, скидывая её на пол, и оказывается полностью обнажённым. Хёнджин теряет рассудок в который раз, видя чужую светящуюся кожу и утончённые конечности. Он буквально облизывается, ведя взглядом по округлым бёдрам, которые стали значительно больше после родов, и чувствует себя способным разорвать собственную грудь, чтобы в любой момент кинуть к чужим ногам своё сердце. Избавившись от последних кусков ткани, Хёнджин встаёт перед омегой на колени и осторожно касается чужих ног, разводя их в стороны. Феликс внимательно смотрит, хотя и прикрывает глаза ладонью, закусывая после пальцы и легко кивая. На его лице горит очаровательный румянец, который Хёнджин покрывает множественными поцелуями. Он лижет каждый сантиметр кожи, приговаривая «моё золото», и Феликс чувствует, как продает ему душу. Его мечет по постели от беспорядочных ласк и жадных рук. Хёнджин везде, но ему так чертовски этого мало. Альфа дико много целуется, он почти не отрывается от омежьих губ, за исключением тех моментов, когда целует другие участки кожи. Его поцелуи влажные и долгие, его губы горячие и настойчивые, и Феликсу всё в них безумно нравится, настолько, что он теряет связь с реальностью, пока целуется с альфой. Только текущая водопадом по бёдрам смазка не даёт окончательно забыть, где они находятся и что происходит.       — Хёнджин, я хочу твой узел, — настойчиво проговаривает омега, когда ему удаётся оторваться от губ Хёнджина (титаническими усилиями, если честно).       Глаза альфы никак не фокусируются, помутневший взгляд плавает от глаз омеги к губам и ниже. Он словно совершенно не помнит, кто такой этот Хёнджин и что такое узел. Феликс как никогда ярко ощущает, какую власть над королём имеет. Он оттягивает блондинистые пряди мужа, любуется чужой красотой и податливостью, а затем другой рукой хватается за стоящий и текущий член альфы. Хёнджин шипит. Младший видит сверкающие во рту клыки и сглатывает.       — Дай мне его, — требовательно шепчет он. — Мой король, пожалуйста.       Глаза Хёнджина чернеют уже совсем дьявольски. Феликсу время бояться, но он восхищается, скулит и приподнимает бёдра, чтобы своим членом потереться о чужой. Альфа воет, резко перехватывая чужие руки и заламывая их над головой.       — Ты его не заслужил, золотце, — хрипло рычит Хван, и Феликс чувствует, как от этого хлещет из задницы обильная порция смазки. — Но тебе повезло, что я совершенно слаб перед тобой. Поэтому ты получишь его сегодня, но перед этим я вылижу тебя всего. Возможно съем, ничего обещать не могу.       На губах Хёнджина появляется оскал, которого Ликс не успевает испугаться, а потом его ноги оказываются закинуты на плечи альфы, и он внезапно чувствует, как с его бёдер слизывают текущую смазку. С губ омеги срывается стон, который превращается в крик, когда ануса касается горячий язык альфы и проникает внутрь. Хёнджин проталкивает его максимально глубоко, насколько хватает длины, и вращает им по кругу, стимулируя чувствительные стеночки. Хван носом утыкается в промежность, кажется, даже не заботясь о том, что ему трудно дышать. Феликса разрывает на кровати от ощущений, он елозит по лицу альфы, мечтая получить его в себя полностью, и считает фейерверки перед глазами.       Когда рука Хёнджина накрывает член омеги, Феликс не выдерживает. Он и так как оголённый нерв из-за течки, так ещё и долгое отсутствие секса сказывается. Феликс ведь всё тот же девственник, потому что секс у него был только с альфой напротив и только чёртовых несколько дней течки.       Хёнджин выжимает из него всё до последней капли, буквально выдаивая рукой сперму, всасывает смазку из ануса, а после проворачивает то же с розовой головкой, из-за чего Феликс натурально кричит, подлетая на постели от сверхстимуляции. Хван даёт ему небольшой перерыв, пока выцеловывает тело повторно, слизывая остатки смазки и спермы, а после приникает к распухшим губам, дразня языком чужой и оставляя укусы, вспарывающие кожу. Ли хнычет, не понимая, где находится и кто он. Его потряхивает от пережитого оргазма и нежности, граничащей с грубостью.       Он смотрит на своего альфу почти слепо, потому что перед глазами всё плывёт и мозг плавится. Но Хёнджин возвращает его на небо быстро, накрывая губами сосок и одновременно с этим проталкивая свой невозможно длинный палец внутрь Феликса.       — Ах… М-мой ко-… Мхм… Хёнджин, — скулит омега, выгибаясь от желанного чувства заполненности.       Из-за смазки один палец слишком хорошо проходит, и Феликс чувствует себя пустым всё равно.       — Больше, пожалуйста, Хёнджин, мне нужно… Ах-ха!       Хёнджин усмехается, глядя, как омега теряет себя под его ласками.       — Что же мне делать, золотце? — мурлычет альфа, довольствуясь видом заведённого и податливого омеги. — Пару дней назад ты сказал просто ужасные вещи. Как я могу так быстро тебя простить?       — Пожалуйста, я буду снова послушным, мхм, альфа, умоляю, — лепечет в бреду Феликс, извиваясь в попытке насадиться больше.       — Не называй меня альфой, — строго приказывает Хёнджин, беря чужой член в кольцо и сдавливая. — Я не просто альфа, я твой муж. Называй меня по имени. Даже если ты хочешь меня только из-за течки, я не хочу, чтобы ты хотел меня лишь как альфу.       Феликс даже трезвеет. Он приподнимается на локтях, бросая взволнованный взгляд на абсолютно серьёзного альфу.       — Но… Что вы имеете в виду, Ваше Величество?       — Я имею в виду то, что сказал. Я не хочу быть для тебя просто партнёром на течку и формальным супругом. Я взял тебя замуж искренне. Потому что я тебя люблю, Феликс.       Омега замирает, думая, что всё-таки Хёнджину удалось лишить его рассудка своими махинациями. По-другому он не может объяснить свои галлюцинации, в которых его любимый муж говорит такие слова.       — В-вы не можете, я не понимаю… Это не… — губы Хёнджина мягко накрывают губы омеги, заставляя мозг повторно расплываться в бессмысленную кашицу.       — Это возможно, мой глупый и упрямый омега. Тебя невозможно не любить.       Феликс от этих слов натурально задыхается, цепляясь за чужие волосы пальцами и пытаясь не заплакать.       — Тогда почему вы… вы, — омега всхлипывает, не справившись с потоком чувств. — Почему вы меня оставили? Почему бросили меня с Сириусом? Я девять месяцев был совершенно один. Почему вы почти не говорили со мной, почему избегали, почему лишали даже возможности видеть вас?       По щеке катится слеза, на которую Хёнджин с болью в сердце смотрит и которую стирает губами.       — Потому что я боялся, что ты ненавидишь меня, моё золото. Я выполнил обещание, данное тебе, но, когда понял, что ты меня не помнишь, испугался, что сделал всё против твоей воли.       — Какое обещание, Хёнджин? — настораживается омега.       — Забрать тебя и всегда заботиться.       Феликс распахивает широко глаза, не веря своим ушам.       — Тот мальчик на лугу, это был ты…?       Хёнджин заглядывает ему в глаза со всей нежностью и, закусив губу, кивает, боясь быть отвергнутым, когда правда раскрыта. Но Феликс внезапно его к себе притягивает, крепко обнимая и слегка морщась, потому что чужие пальцы всё ещё в его заднице.       — А я думал, что никогда не увижу тебя, — бормочет Ликс, — думал, что ты наобещал всего и слинял. Но я помнил о тебе всегда. И я всегда ждал…       Хёнджин вдыхает чужой запах у шеи и целует любовно собственную метку.       — Я разочаровал тебя, да?       Феликс отрывает его от себя, чтобы серьёзно взглянуть в глаза альфе. Вот и откуда он у него такой придурок, а?       — Ты разочаровал меня тем, сколько омег побывали в твоей кровати, когда я живой и красивый ошивался рядом с тобой, — шипит омега, вызывая у Хёнджина смех и безграничную благодарность.       — В своё оправдание могу сказать, что их количеством я пытался заменить отсутствие тебя. (Говорить о том, что вставать у него перестало на других примерно сразу же, Хёнджин не решается)       Феликс ответ не оценивает, фыркая и сжимая в кулаке чужие локоны.       — В своё оправдание ты можешь прямо сейчас меня трахнуть, пока я не трахнул тебя или весь дворец из-за злости.       Хёнджин на чужой ответ рыкает, одновременно довольный его формулировкой и недовольный некультурными выражениями.       — Твой грязный ротик снова говорит неправильно, — шипит альфа, добавляя к первому пальцу сразу два и провоцируя омегу на шипение. — И в следующий раз я найду ему применение.       Феликс скулит от тона, которым сказаны эти слова, и от радости, что у них будет следующий раз, а затем подмахивает тазом навстречу толчкам.       Пальцы очень скоро заменяются членом, при взгляде на который Феликс давится слюной. Он не видел его очень давно и успел позабыть, насколько он красивый и какие ощущения дарит. Член Хёнджина толстый и длинный. Он увит вздувшимися от возбуждения венами и пускает из уретры струйку предэякулята. Феликс облизывается и жадно следит за тем, как Хёнджин к нему сзади пристраивается, мягко надавливая крупной головкой на мокрую дырочку. Стенки обхватывают чужой ствол тесно и правильно. Хёнджин шипит, медленно проталкиваясь глубже, а Феликс не дышит, чувствуя, как тело разрывается на части. Ему больно, но это определённо можно терпеть, и даже больше — омега этой болью наслаждается.       — Всё хорошо? — после мягкого поцелуя спрашивает Хван, тяжело дыша. Феликс видит, как ему трудно сдерживаться, и улыбается этому.       — Всё замечательно, мой король.       И Хёнджин начинает толкаться. Сначала медленно, умеренно, каждый раз мягко ударяясь о чужие бёдра и хлюпая смазкой между ними. Эти звуки дико смущают Феликса, но закрыться от них рукой Хван не даёт, сцепляя их пальцы и держа руки за головой омеги. Его член образует небольшую выпуклость на поверхности живота Ликса, и это заставляет его хныкать от стыда, пытаясь спрятаться от жадного взгляда альфы.       — Ты такой восхитительный, золотце. Самый красивый в мире, — сообщает Хван, между толчками. — Ради тебя я обрёл власть, ради тебя дрался с врагами и ради тебя готов был бы пойти войной на любое по силе государство. Ты — моё золото, Феликс, мой воздух, мой свет.       Феликс впитывает каждое слово как губка, пока Хёнджин своими толчками выкачивает ему воздух из лёгких.       Его с ним сейчас наконец-то так много. Их запахи перемешались в нечто поистине великолепное. Феликс дышит одним с ним воздухом и рвется на части от переполняющих душу эмоций. Он любит своего альфу так сильно, что почти не помнит уже свою жизнь без этого чувства. Он хочет быть с ним рядом всегда и воевать против всех, если понадобится.       — Я тоже тебя люблю, Хёнджин, — выстанывает Феликс на очередном толчке и захлёбывается своими чувствами вместе с настигнувшим снова оргазмом.       Омега вскрикивает, пачкая свой живот, и до звёздочек перед глазами сжимает внутри стремительно увеличивающийся в размерах узел.       Хёнджин рычит, чувствуя ещё бо́льшую узость. Его член буквально готов взорваться от того, насколько ему хорошо во влажной и горячей тесноте чужого тела.       Феликс тоже это чувствует и из последних сил просит:       — Не кончай в меня, пожалуйста. Я не хочу снова залететь и лишиться тебя. Не сейчас, прошу.       И Хёнджин не говорит ему, что никогда в жизни больше не оставит их с Сириусом ни при каких условиях, но чужую просьбу исполняет, с трудом выходя из чужой задницы и растягивая проход узлом ещё сильнее (Феликс почти умирает), и обильно кончает на торс омеги, расплёскивая семя по постели.       Они оба вырубаются после этого, потому что плохо спали последние дни, а по пробуждении Хёнджин самолично кормит омегу и, когда тот наедается, как и обещал самому себе, запихивает в Феликса банан, после вылизывая остатки оттуда вместе со смазкой. Трахаются они потом ещё много.

***

      Государство после этого расцветает лишь сильнее. По всему миру слагают легенды о силе могучего Хван Хёнджина и красоте его очаровательного мужа Ли Феликса. Весь мир у их ног, потому что им ведома самая великая сила — сила любви. Хёнджин ради своей омеги свернёт горы, сравняет с землёй города и высушит реки. Феликс ради Хёнджина расшибётся в лепешку, обойдёт весь свет и заключит сделку с дьяволом.       На том далёком широком лугу, где когда-то встретились Тьма и Свет, теперь стоит потрясающей красоты дворец из белого камня. Он назван храмом души и в него приходят люди, когда им нужна помощь. Белые стены сплошь усыпаны окнами, из которых струится свет. В нём души находят друг друга, соединяясь в огромном по своей силе чувстве. Феликс с Хёнджином тоже туда приходят и приводят своих детей.       У входа в храм выгравирована надпись: «Todo el mundo merece amar y ser amado»