Это так больно

Сухой, приступообразный кашель эхом проносится по комнате и оседает неприятной горечью в груди. В горле саднит, третья по счёту за последний час бутылка воды совсем не помогает. Серёжа хрипит ещё с минуту под тяжёлые вздохи Вадима в дискорде. — Стало хуже? Хочется огрызнуться, что лучше и не было, но удушающий ком в груди не позволяет, а вытолкнуть его не представляется возможным. Ему бы приобрести ингалятор, как у астматиков, но проблема в том, что даже если он скупит все ингаляторы и небулайзеры мира, это ему не поможет. Не помогают дорогие сиропы от кашля, самые разные таблетки для рассасывания и снотворное, которое прописал ему врач, но Серёжа не падает духом — он через это уже проходил. — Не сильно хуже, — голос после продолжительного приступа словно прокуренный, и он хмыкает, вытирая набежавшую слюну с подбородка рукавом кофты. Вадим цокает, и Серёжа жопу готов поставить, что друг недовольно поджимает губы в своей излюбленной манере по ту сторону монитора. — «Не сильно» — это насколько? Пока кровью не закашляешь? Или пока не задохнёшься насмерть? — зло спрашивает Вадим. Это расстраивает. Серёжа бессильно вздыхает, выслушивая уже успевшие поднадоесть нотации. Его и так кошмарят родители — не хватает ещё выслушивать то же самое от друга. — Я виноват, по-твоему, что влюбился? — обычно Серёжа не обижается на друзей, но неприятное чувство сжимает грудную клетку и он прикрывает глаза, чтобы успокоиться. — Ну извините, что у меня такая влюбчивая натура. Лающий, грубый смех вылетает из его рта и он снова закашливается на добрые две минуты. В дискорде кроме них никого нет — Семикс не вытерпел громкий кашель и вышел ещё полчаса назад. Слабачок. Серёжа не обижается, он всё понимает: если бы ему в одиннадцать лет показали задыхающегося человека, и сказали, что это от любви, он бы заперся в своей комнате и никогда не выходил бы в люди. — Да бля, прости, я не это имел в виду, — извиняется Вадим таким голосом, будто задавил десять котят, не меньше. — Меня просто злит сама ситуация, и то, что ты ничего для её решения не делаешь. Серёжа задыхается, но на этот раз не от нехватки воздуха, а от возмущения. — А что я должен делать? Я не могу просто взять и сказать «люби меня», это так не работает, — как маленькому ребёнку объясняет он и слышит в молчании Вадима недосказанность, но всё равно продолжает. — Тем более, Ваня натурал, он вообще может оборвать со мной общение, и тогда всё — пизда Бобику. Он не говорит, что они и без того стали меньше общаться, потому что знает — Вадим будет винить в этом Ваню. Но Ваня не виноват, что Серёжа в него влюбился и заболел. Или правильнее сказать — заболел любовью? Уже, если честно, без разницы. Серёже не впервой испытывать боль из-за безответной любви. Успокаивает только то, что это не смертельно. Первой его болезнью была Даша. Завоевать сердце прекрасного белокурого ангела было несложно — всего лишь пара ласковых слов, комплиментов, учтивость в разговорах, абсолютно ублюдское поведение в её сторону и она повержена, завоёвана, взята в плен, как нетронутый цветок посреди безжизненной пустыни. Но недолго музыка играла. Сердце Даши оказалось довольно чёрствым, несмотря на миловидную внешность, а Серёжа — слишком навязчивым. Как там говорится — любовь живет три года? Пиздёж, любовь Серёжи не продержалась и двух недель, прежде чем оказаться отвергнутой. Тогда он уехал из Москвы обратно к себе и долго не выходил на связь, потому что тяжело заболел. Сначала появилась жуткая слабость, апатия, боль в груди, а потом присоединился кашель такой силы, что Серёжа не мог стоять на ногах. Врачи долго не могли понять, что с ним, пока не сделали томографию органов грудной клетки и не увидели ёбаный палисадник, развернувшийся в корнях его лёгких. Ему сделали пункцию и отправили плевральную жидкость на исследование в специальную лабораторию, чтобы посмотреть, какой цветок в нём рос. Это была жёлтая хризантема. «Отвергнутая любовь» — на языке цветов. Серёжа тогда так долго смеялся от всей иронии, что выкашлял пару лепестков вперемешку с мокротой. Доктора выписали ему ингаляции и заверили, что Ханахаки пройдёт сама, и лечиться нужно только симптоматически, ведь поражает организм не бактерия и не вирус, а безответная любовь. Серёжу это обнадёжило, потому что кашлял он как самый неизлечимый случай туберкулёза, и люди вокруг опасались к нему подходить. Но долго это состояние не продолжалось — то ли из-за расстояния между ними, то ли из-за времени, но Серёжа разлюбил Дашу и буквально вздохнул спокойно. Остаточный кашель беспокоил его ещё где-то с месяц, но на контрольной томограмме всё было чисто — пневмосклероз и никаких цветов. На память лаборанты вручили ему несколько зёрен, полученных при пункции. Он отдал их маме, а она посадила те на заднем дворе — чтобы хоть где-то цвела его любовь. В течение следующего года Серёжа боялся влюбляться. Он, безусловно, знакомился с девочками, флиртовал с ними, проводил вечера, дни и ночи в их объятиях, но никогда не брал номера телефонов и ничего не обещал. Потому что, как он считал — если оградиться от близости, то можно прекрасно прожить и без чувств. Хотя ему было тяжело — ведь Серёжа творческая и припёзднутая натура. Без эмоций он чувствует себя неживым, искусственным, ненастоящим. Оболочкой без начинки. Киндером без сюрприза. Жопой без члена. Вадим звонко чихает, привлекая к себе внимание, и Серёжа вздрагивает, отвлекаясь от мыслей. — Не, Ваня так никогда не сделает. Мне кажется, он тебя пожалеет и будет рядом, — неуверенным голосом говорит он. Серёжа, как опытная ищейка, чует пиздёж в его словах. — Жалость — ещё хуже. В интервью на Пушке Ваня говорил, что жалость — самое ужасное чувство, и Серёжа с ним в этом полностью согласен. Он даже не понял, как и когда влюбился в парня, смысл говорить о взаимности? Возможно, в самом начале их знакомства? Или совсем недавно, после многочисленных встреч и совместных стримов? Он не помнит, но точно знает, что с Ваней они познакомились давно, когда тот ещё не показывал лицо, а у Серёжи не было химии на голове. Ваня казался до странного простым, скромным, но закрытым парнем, со своими тараканами в голове — такими же неприметными и благопристойными. Серёжа был рад новому знакомству: он привык к шумным долбоёбам в своём окружении, и тихий паренёк был глотком свежего воздуха среди безумства и разбоя. С Ваней можно было поговорить о разных вещах, но ещё с ним хорошо было молчать — без той неловкости и суетливых мыслей, что наполняли голову в диалоге с девочками. Потом появились новые люди, тусовки, мероприятия в Москве, и общение с Ваней постепенно отошло на второй план. Но не забылось. Вычеркнуть из памяти симпатичного мальчика было бы верхом идиотизма. А Серёжа хоть и глупый, но идиотом не был. Он скитался по чужим домам, жил у друзей и появлялся на любых, самых неожиданных стримах, но только не на своём канале. Апатия накрыла его с головой, и он испугался, что снова влюбился — незаметно для себя и других, — но кашля всё же не было, и он успокоился. С Ваней они возобновили общение из-за Коли, примерно полгода назад, и это единственное, за что Серёжа действительно благодарен этому мудаку. Оглядываясь в прошлое, он предполагает, что именно в этот момент — заигрываний на камеру, поцелуев, томных взглядов — в его сердце что-то ёкнуло. Ведь Серёжа хороший актёр, об этом даже Братишкин говорил. Но вопрос в другом: мог ли он доиграться до того, что влюбился по-настоящему? По всем правилам, получается, он всех переиграл и уничтожил? Только вот не людей вокруг, а самого себя. Потому что долгие взгляды, закусанные губы, вездесущие руки и смущающие слова, сказанные невпопад, перестают быть ложью — и Серёжа не понимает, как это случилось. Ему симпатичны многие люди, но почему именно Ваня — самый далёкий и холодный из них? Может быть потому, что Ваня тоже хороший актёр? Он озвучивает у себя на стриме донаты, сладким голосом приговаривая «Серёжа, будь моим папочкой». Делает комплименты его волосам, пальцам, горбинке на носу и бровям, словно это совершенно естественно, а Серёжа — самый красивый человек на свете. Ваня закрытый и неуверенный, но всё равно приглашает к себе домой, а потом раскуривает кальян, отбирая ашкьюди, и Серёжа не может отказать. Только не этим красивым глазам и повелительному тону. Если бы Ваня в тот момент приказал ему упасть на пол, Серёжа разбил бы себе коленные чашечки о холодную плитку, даже не пискнув. Оглядываясь назад, он понимает, что эта неосознанная влюблённость, словно дикий плющ, разрасталась в нём долго, медленно и глубоко, потихоньку выпуская ядовитые шипы прямо в лёгкие. Он совсем не романтик, но ему нравится так думать — будто бы это не очередная история про отвергнутые чувства, а что-то красивое и драматичное. Серёжа хрипло вздыхает, всё ещё сидя в дискорде. — Может быть, он в тебя ещё влюбится, а? Иногда Вадим нёс откровенную пургу, прямо как сейчас. Серёжа слышит истеричные нотки в голосе друга и горько смеётся. — Да-да, конечно, два года не любил, а тут резко прихватило. Нихуя ты придумал, конечно, молодец, ничего не скажешь. Вадим смеётся тоже: устало, без сил, но Серёжа его не винит. Он на мгновение разрешает себе пофантазировать, как повернулась бы его жизнь, ответь Ваня взаимностью. Наверное, они съехались бы, — но сначала, конечно, долго спорили бы, куда, — а потом ебались каждый день, не переставая, как кролики. Ваня купил бы плотные тёмные шторы, потому что не любит вставать рано, а Серёжа первым просыпался бы по утрам и готовил завтрак на двоих — глазунью или блины со сгущёнкой. Стримили они бы по отдельности, каждый на своих каналах, но иногда устраивали бы совместки — обязательно какой-нибудь разъёб: типа забивы в CS, Майнкрафте или просто IRL где-нибудь далеко и без посторонних глаз. Добрая часть зрителей у них, конечно, отвалилась бы, за неимением желания следить за двумя счастливыми геями, но менее счастливыми они от этого не стали бы. Серёжа представляет, как было бы здорово просыпаться не одному в остывшей постели, а с Ваньком под нагретым боком, и в груди становится тепло-тепло, а перед глазами всё плывёт — то ли от реалистичности картинки, то ли от сожаления, что этого никогда не будет. — Ну тебе же легче, когда он рядом, да? Ты сам говорил, — упрямо продолжает гнуть своё Вадим. Серёжа смахивает предательскую влагу с глаз, радуясь, что сидит без вебки. — Так будь просто рядом, как друг. Слова эхом проносятся в кудрявой голове, сея в сердце крохотное зерно надежды. Вадим прав, Серёжа действительно может переждать это чувство рядом с Ваней, словно его болезнь — песчаная буря, шторм, взрыв вулкана. А он — беззащитный детёныш, безуспешно спасающийся в хлипких бараках. «Время лечит — любовь калечит». Серёжа видел эту цитату на просторах интернета давно, ещё во время хандры по Даше, но сейчас она, как никогда, актуальна. Этот разговор с Вадимом ещё долго крутится в голове, и Серёжа составляет целый план с расписанием совместных стримов. Он зовёт Ваню к себе, в кино, в кальянную. И если в последнюю тот охотно принимает приглашение, то в остальном прерывает любой намёк на близость — даже дружеский. Серёжа не понимает, почему, но всё встаёт на свои места, когда он целомудренно целует Ваню в щеку на стриме. Секунды чистого счастья не стоят злости и отвращения в любимых глазах. Враждебный взгляд, направленный на него с явной целью выжечь на месте, глубоко ранит. Серёже думается, что, будь вместо двух тёмных изумрудов лазеры, от него не осталось бы и пылинки. Сердце колет не сразу, но становится хуже: ноги слабеют, перед глазами мутнеет, а в ушах нарастает гул. Ему хочется сбежать, исчезнуть, провалиться на месте, и он не придумывает ничего лучше, чем выйти из помещения, отыгрывая роль обиженного. Как только дверь за ним закрывается, он выкашливает, кажется, всю слюну из своего организма. На носовом платке остаются частички каких-то цветов, незнакомых Серёже, и он прячет тот в карман, пытаясь придать лицу непринужденный вид. Внутри всё кипит, глаза щиплет от горючих слёз, но Серёжа давно обещал зрителям кукинг, поэтому собирается с духом и заходит внутрь, снова вливаясь в роль похуиста. После этого дня они долго не общаются. Кашель ухудшается с каждым днём и Серёжа уже не использует одноразовые салфетки, а просто держит возле себя большие полотенца. Из дома он почти не выходит — только сдаёт мокроту на исследование. Он помнит, как доктора говорили, что Ханахаки мутирует и цветок может меняться в зависимости от возраста и индивидуальных особенностей. Он читал статьи про людей, болеющих всю жизнь, и про людей, чьи вторые половинки умерли, но они продолжали любить. Серёжа так напугался, что был близок к тому, чтобы сходить в Церковь и помолиться за себя — лишь бы лишиться способности любить. Когда из лаборатории приходит ответ, Серёжа истерично кидает чайник в стену и плачет весь вечер, не вставая с кровати, потому что Жимолость означает «верность любимому». Не «страсть», не «легкомыслие», не «увлечённость», а привязанность, верность и пленительность чувств. Кто-нибудь другой возгордился бы, но для Серёжи это подобно смертельному вердикту о том, что он болен раком — от этого невозможно избавиться, а если повезёт, жизнь разделится на «до» и «после» без шанса на прежнее беззаботное существование. С опухшим от слез лицом и срывающимся голосом, он рассказывает об этом Вадиму, о чём жалеет в тот же день. Потому что Ваня звонит в дискорд и обеспокоенным голосом спрашивает его о здоровье. И это самое страшное, что происходило в жизни Серёжи, потому что, когда Ваня впервые слышит его кашель, то одаривает взглядом — долгим, обеспокоенным и полным жалости. На равне с тем, как люди смотрят на бездомных животных, но не могут приютить, потому что — неудобно, не вовремя, рискованно. В такие моменты человек перекладывает ответственность на других: авось, кто-нибудь добрый, с ранимой душой подберёт. Но соль в том, что Серёжа никому не нужен: ни Ване, ни выдуманным людям с добрым сердцем. Но Ваня не бессердечный, он регулярно спрашивает его про кашель и предлагает привезти лекарства, чем Серёжа корыстно пользуется, чтобы увидеть его хоть на несколько минут. Теперь у него в шкафу больше пяти сиропов и по меньшей мере десять видов таблеток от кашля. Иногда, когда ему совсем хуёво, он их перебирает и изучает, представляя, как Ваня заботливо поил бы его с ложечки. Кто-то скажет, что это клиника, но для Серёжи это реальность — питать себя иллюзиями взаимной любви. От этого становится легче дышать, словно лишь мысли о Ване заменяют ему кислород. Словно Ваня — самый лучший ингалятор на свете, а у Серёжи тяжелая степень дыхательной недостаточности. Поэтому, с завидным упорством, он добивается встреч с Ваней на регулярной основе, даже просто без стримов; иногда они вместе смотрят аниме у него дома и не происходит ровным счётом ничего, но Серёже становится лучше. Кашель почти не беспокоит его, когда Ваня рядом, в груди не болит, стоит Ване впасть в истеричный хохот от его тупой шутки, а слабость как рукой снимает, когда Ваня зовёт во что-нибудь поиграть. Но стоит Серёже остаться дома одному, как ему снова становится плохо. Это выматывает, и он так устаёт, что в один момент решает всё рассказать, и будь что будет. — Прозвучит хуёво, но обещай, что не въебёшь мне? Они лежат на развороченной Серёжиной кровати с пустыми тарелками от пиццы и смотрят аниме. За окном поздняя ночь, но Ваня решил остаться сам. Он лежит в старой Серёжиной футболке и на сердце от этого становится тепло-тепло. — Обещаю, не въебу. Тот Ваня, которого он знал в самом начале их знакомства, сказал бы, что не уверен, но этот стал гораздо мягче и понимающе относиться к Серёже — то ли из-за болезни, то ли из-за дружбы. Серёжа честно не знает, что из этого хуже. — У меня Ханахаки, — слова даются тяжело. Он готовится к наплыву вопросов, потому что это довольно редкая болезнь и Ваня не обязан про неё знать, но оказывается не готов к ответу. — Я знаю. Ваня лежит на спине, не двигаясь, и следит за яркими картинками на экране, слово у Серёжи на душе сейчас не ревёт гроза и не гремит гром. Словно это нормально — беззаботно лежать рядом с человеком, задыхающимся от любви. Он ставит на паузу в надежде, что тот объяснится по-человечески. — Откуда ты знаешь? — Серёг, невозможно кашлять так долго при пневмонии, да и лекарства тебе не помогают, — начинает перечислять он с умным видом, но осекается, стоит встретиться со скептическим взглядом Серёжи. — Вадя сказал. — Блять. Серёжа отворачивается к окну, зажмуриваясь, и задерживает дыхание — он делал так несколько раз, чтобы предотвратить приступ. В груди давит, а в горле начинает гореть, но осторожное касание к руке возвращает его в реальность. — Прости. — За что? — усмехается он, рвано выдыхая. — Это из-за меня ты… Ваня смущается и не договаривает, глупо открыв рот. Вид у него совсем побитый и Серёже становится плохо от мысли, что тот чувствует себя виноватым. — Ты здесь не при чём, дурилка, — отмахивается он и Ваня коротко улыбается ласковому обзывательству. Тиски вокруг Серёжиного сердца чуть ослабевают. — Я не виню тебя в этом. Человека нельзя полюбить насильно. Ваня крепче сжимает ладонь Серёжи на слове «полюбить» и нервно сглатывает, внимательно вглядываясь в его лицо. Перед тем, как сказать, он глубоко вдыхает, сильно нервничая: — Мне нравятся девочки, Серёг, прости. «Мне тоже нравятся девочки», — хочет ответить он. А ещё нравится высокий, заикающийся парень со странным чувством юмора, добрым сердцем, тёплыми руками, красивыми глазами и милым лицом. Парень, которому нравятся девочки и противны поцелуи от уродливых мальчиков. Чувство безысходности накрывает его, словно вакуум, и почему-то становится на всё похуй. Кроме Вани, конечно же. Он прерывисто вздыхает и тоже поворачивается на бок, лицом к нему, всё ещё сжимая изящную ладонь в своей руке. Ему так хочется придвинуться поближе, прижаться к соблазнительным губам, пригладить мягкие волосы, — оказаться в по-настоящему спасительных объятьях. Но он не может, потому что любовь сильнее собственных желаний. — Это я должен извиняться. Вместо того, чтобы лежать здесь со мной, мог бы кадрить какую-нибудь девочку в интернете. Подмигивание и дурацкая шутка совсем не веселят Ваню, и Серёжа сдувается, как плохо надутый воздушный шар. Но Ваня неожиданно фыркает, на что Серёжа непонимающе хмурит брови. — Я буду с тобой, пока всё это не кончится. Серёжа задерживает дыхание от такой откровенности, где-то глубоко в груди становится легче, а сердце разгоняет кровь быстрее. Яркий румянец расплывается уродливыми пятнами по его лицу, как капли бензина в огромной луже, и он не может сдержать кривую улыбку, выглядя как сумасшедший, проснувшийся по весне. Но когда Ваня начинает тихо смеяться, к Серёже внезапно приходит осознание, что тот процитировал известный мем. Чувство эйфории быстро покидает тело, и Серёжа чувствует себя пустым сосудом, из которого выкачали все эмоции. Колющая боль меж рёбер возвращается, но он не подаёт виду. — Долбоёб, из-за тебя это и происходит, — заканчивает шутку, и они оба громко хохочут, пока Серёжа не начинает кашлять. Он понимает, что испортил момент, когда улыбка спадает с Ваниного лица, а озорной взгляд сменяется обеспокоенным. Серёже неловко и больно оттого, что втянул в это Ваню. Предательски заманчивая мысль о том, что всем будет проще, если он исчезнет, проскальзывает в голове, но у Вани ранимое сердце и он наверняка будет винить себя во всем, если с Серёжей что-то случится. А этого допустить нельзя. — Пожалуйста, сделай так, чтобы я возненавидел тебя. Он сжимает хрупкую ладонь так сильно, что Ваня морщится, но руку не отнимает — наоборот, склоняется ближе, притягивая Серёжу в своего рода объятья и шепчет надломленным голосом в нерасчёсанные кудри: — Не могу. Серёжа кивает, сопит носом, и горячие, горькие слёзы остаются на вороте помятой футболки, в опасной близости от Ваниной шеи. Он отодвигается, смущённый своей несдержанностью, шмыгает носом, коротко улыбается, давая понять, что всё в порядке, и включает аниме, уставившись пустым взглядом в экран плазмы. — Тогда я попробую сам, — шепчет себе под нос, так, чтобы Ваня не услышал. Он знает, что это заведомо провальный план, потому что в его лёгких цветёт ёбаная Жимолость. А Жимолость означает нечеловеческую привязанность и верность до гроба. Серёжа украдкой смотрит на точёный профиль Вани и осторожно укрывает одеялом, когда тот засыпает. Желание поцеловать пересиливает его, и он нежно, почти невесомо, касается губами высокого лба, не позволяя себе прижиматься больше секунды. Он укладывается рядом на бок и наблюдает за мерно поднимающейся грудной клеткой, словно за метрономом, в надежде быстрее уснуть, и у него получается. Серёже снится ранняя весна, небольшой домик с жёлтой крышей, разноцветный забор и большой сад с самыми разными цветами — начиная от белых роз и заканчивая красными гвоздиками. Среди них он замечает большой куст, выделяющийся своей пышной кроной и розовыми цветками. Когда он подходит к нему, то видит множество тёмных ягод вытянутой формы и срывает одну из них. Сладкий сок оседает во рту терпкой плёнкой, и он резко просыпается посреди ночи, садясь в кровати и хватая воздух большими глотками. Дыхание приходит в норму сразу же, как он слышит размеренное сопение Вани, и успокаивается, устало укладывая голову на подушку. Засыпает он только под утро, мучаясь всю ночь от давящей боли в груди, и последнее, о чём он думает, прежде чем забыться тяжёлым, изматывающим сном: поцелуи с Ваней такие же сладкие и колючие, как любовь к нему?