Wolfgang

      Минхо просыпается от ласковых, невесомых поцелуев, оседающих на задней стороне шеи, и хрипло вопросительно мычит, не размыкая глаз. Лежащий позади него Чан ведёт носом по затылку, старательно обнюхивает и только потом говорит виновато: «Мне нужно уходить». Ли открывает глаза и поворачивается — Чан, уже одетый в верхнюю одежду, лежал на их кровати и глядел на него в ответ точно нашкодивший щенок. Не без причины.       — Ты же говорил, что сегодня останешься с нами? — с ноткой недовольства интересуется Минхо у провинившегося альфы. — Что повлияло на твои планы? — «наши планы, — мысленно с горечью поправляет он, — наши, черт тебя дери, стайные планы». Но Ли молчит, смиренно ожидая ответа мужа, который вместо этого отчаянно поддаётся вперёд, касаясь своими губами сухих губ омеги в коротком, быстром чмоке.       Осыпая лицо любимого спешными, преисполненными виной и сожалением поцелуями, Чан бормочет между ними: «Совет потребовал глав явиться на собрание из-за появления на границах агрессивной кочевой стаи. Мне так жаль, Минхо-я. Я попытаюсь вернуться как можно скорее».       Устало вздохнув и покачав головой (он не мог противиться решению Совета, пусть и имел реальную возможность заставить Чана остаться дома; их стая и так находилась в опале старших, совсем не стоило усугублять ситуацию, да и причина была действительно серьёзная), Ли, неожиданно для мужа, ловко и резво поднимается и садится на него, а затем, выгнувшись в спине, торопливо, но основательно трётся щекой о чужую щёку; ревниво, но несильно прикусывает шею недалеко от линии челюсти.       Чан замирает, проявляя несвойственную альфе покорность воле взволнованного омеги, лишь кладёт руки на обнаженные бёдра мужа, несколько раз утешающе их погладив. Беспокойство скручивает на мгновение живот и Минхо обессиленно падает на мерно вздымающуюся широкую грудь.       — Возвращайся целым и невредимым, — шепчет мгновения спустя Ли, невесомо коснувшись губами места, где билось горячее драгоценное сердце. Приподнявшись, он хмуро продолжает, заглянув в тёмные, но тепло глядящие в ответ глаза Чана: — Иначе я убью тебя, понял?       Издав мягкий смешок, альфа с улыбкой легко притягивает любимого за шею и целует его в угрюмо опущенный уголок губ. Поняв, что это был прощальный поцелуй, Минхо нехотя перекатывается на свою сторону кровати.       Чан встаёт. Его одежда помята и перекошена. Тоскливо, но молчаливо наблюдая за тем, как он торопливо поправляет рубашку, футболку и джинсы, Минхо кладёт голову на соседнюю подушку, хранящую до боли знакомый и родной, естественный запах мужа. В конце концов, Чан уходит, напоследок бросив наполненный любовью взгляд на своего омегу.       Полный нерадостных дум, Ли задремывает — на дворе стояла поздняя ночь, а дело едва-едва подходило к рассвету. Через какой-то неопределённый промежуток времени Минхо слышит скрип двери и распахивает глаза, приподнимаясь. На мгновение допустив мысль, что это вернулся Чан, он в следующий момент понимает, что ошибся, когда совершенно другой, более мягкий — омежий — запах проникает в комнату вместе с вошедшим оборотнем.       — Ёнбок-а? — хрипло зовёт Ли-старший, вглядываясь в замерший на пороге силуэт, сливающийся с коридорной темнотой. — Что случилось? Иди сюда, ангел, — участливо бормочет старший омега, чувствуя горькие нотки грусти в запахе волчонка.       — Хён, — с придыханием отзывается младший, срываясь и падая в самые уютные и безопасные объятия. Приподняв голову, Феликс на несколько мгновений замирает, позволяя Ли-старшему заботливо обнюхать свою шею. А затем аккуратно опускается головой на чужую грудь, прижимаясь к тёплому мягкому боку.       Оставив лёгкий поцелуй на тёмной макушке, Минхо тихо спрашивает: «Ты расстроился из-за ухода Чана, волчонок? Встретился с ним, когда он уходил из дома, да?» В ответ на это, младший омега коротко жалобно скулит, зарываясь носом в изгиб шеи Ли-старшего, заставляя его сердце сжаться.       — О, любовь моя… — выдыхает Минхо, — Чан-и обязательно вернётся. Он ведь сказал тебе, почему был вынужден уйти? — Ёнбок согласно мычит, невесомо задевая губами тонкую кожу шеи старшего омеги. — Я тоже волнуюсь… но мы будем в порядке. Почему ты так рано проснулся?       Феликс приподнимается на локте и заглядывает в чёрные омуты знакомых до каждой реснички глаз, любяще смотрящие на него в ответ. А затем, опустив взгляд на алые, чуть приоткрытые губы, доверчиво тянется вперёд. Минхо, начав успокаивающе поглаживать маленького омегу по спине, встречает его нежным и неспешным поцелуем. Без использования языка, без обилия слюны и даже без открытия рта — исключительно прикосновение горячих губ.       Чувствуя, что запах Ёнбока постепенно теряет оттенок горечи, Минхо медленно отстраняется. И Феликс тихо и устало отвечает:       — Мне приснился кошмар, в котором… хён был ранен. Я собирался идти к вам, но увидел его собирающимся выходить из дома. Сон был таким реалистичным, что я… невероятно испугался.       — О, волчонок, — Минхо притягивает омегу к себе за затылок, зарываясь в пушистые волосы пальцами, и целует вновь, но уже чуть более интенсивно. Ёнбок с отчаянием отвечает, отпуская остатки захвативших его паники и страха. Старший целует его недостаточно напористо и настойчиво, но достаточно для того, чтобы продолжать вести до тех пор, пока последние отголоски тревоги не останутся лишь неприятным воспоминанием.       Поцелуй продолжается некоторое время, а затем постепенно сходит на нет. Несколько мгновений они смотрят друг на друга: Ли-старший рассматривает едва видимые в свете уходящей ночи веснушки, легко почесывая ноготками кожу головы, а Ёнбок долго глядит на едва припухшие мягкие губы старшего омеги, которые так любили целовать члены их стаи — и он не исключение. В конце концов, Феликс опускается и доверчиво льнет к груди Минхо, заботливо накрывшему их одеялом, и шепчет куда-то в ключицы: «Люблю тебя, Минхо-хён».       — И я люблю тебя, волчонок, — отвечает старший, оставляя поцелуй на гладком лбу. — Спи сладко.       Тем временем далеко на востоке, глубоко в лесу, куда отправился Бан Чан, начало медленно восходить солнце, знаменуя тем самым начало нового дня.