Лунное солнце

      — Держись за меня. Ты только держись, уже всё... Нэльо ответил мутным взглядом, исполненным горечи терпкой. Но Фингон улыбнулся устало и обнял его крепче, плотнее кутая в плащ. Полёт звеняще-холоден. Уже всё. Он нашёл, и они возвращаются. Ведь это же счастье, верно? Едкое, горькое, стылое. Однако всё же – счастье. Сердце поёт, и улыбка не сходит, занемев от горечи и колкой распирающей нежности. Живой. Он живой. В его руках: израненный, истрёпанный; испытанный. Живой. Там, в складках плаща, так привычно у его талии горячая рука – Майтимо не хватало сил его обнять, но он хотел бы ухватить. Убедиться, что не морок, не грёзы. Что он правда жив, а не мучительно умирает в бреду на чёрных скалах. Ухватиться было нечем. И потому Финьо прижимал его крепче, чем мог бы, но слабее, чем хотел. Осторожно. Осторожно. Осторожно. Не навреди. Не надо больше. Ты уже сделал достаточно. Ты уже освободил его, изувечив. Гадко и радостно на сердце. И улыбка дрожит – он не может дрожать весь. Испугает. Целой рукой Маэдрос цепляется хватко, вдыхая жадно родное тепло. Пришёл. Нашёл. И даже – спас. Горько и нежно. Фингон осторожно скользит вниз по руке изувеченной, перевязанной наспех, у живота его лежащей; сжимает мягко там, где раньше была кисть. Ладонь, на которой он выводил узоры и буквы – так было легче разучивать. Майтимо рад был помочь. Пальцы, за которые он цеплялся, карабкаясь следом – всё выше и выше. Те, что накрывали его, сжимали деликатно-крепко и переставляли, как надо, уча держать перо, лук, меч. Теперь там лишь... обрубок. И даже через перчатку чувствуется – липко. Он сжимает запястье, надеясь, что тем замедлит ток крови, и невесомо, неосознанно оглаживает ближе к ране. Это он сделал. Он натворил. Он ранил. Но ведь нельзя было иначе. Нельзя, как ни тоскуй. — ...не думай, – падает на колени сиплый голос. Финьо заглядывает в усталые глаза и не может не улыбнуться шире. Жив. Живой. Майтимо дёргает уголком сухих разбитых губ; улыбка заразительна. Тепло сердца заразно. Оно уже растекается по продрогшему телу, смягчая, и застилает взор. Наклонившись, Фингон прижимается лбом ко лбу привычно. Глубоко вдыхает. — Прости. Прости, что так долго. Прости за дрожь в руках, продлившую страдания. Прости за отчаянные жгучие слёзы. Держись. Ты только держись, уже всё. В родных руках засыпается мирно.       Достигнув земли, Финьо берёт на руки бессознательного родича; тонкого, ломкого, измождённого. И спешит навстречу клинкам верных Первого дома, высматривая братьев среди тех, кто вышел защищаться. На сердце спокойно. — Позовите целителей! Лорд Нэльяфинвэ ранен!