Лунное солнце

      У Маэдроса в волосах серебро, в глазах стылое, а голос надломлен. В его словах звучит дребезг орудий пыток, во взглядах – опаска зверя, выбравшегося из капкана. Какой-то своей частью он всё ещё там: в подвалах Ангбанда; в тронном зале перед Морготом; на чёрном склоне Тангородрим. — Вернись. Во взгляде Фингона вьётся пламя: факелы; гавани; корабли – по ту сторону; костры – во Льдах. Огонь бушует в сердце, жжёт кончик языка горько, струится по телу. Золото в косах – лишь отсвет. Руки – в горячей крови врагов и своих. Но разум ясен, хоть сердце пылает. — Майтимо, вернись, – негромко зовёт он, сжимая живые пальцы. Растирает, согревая. Заглядывает в глаза. Там – туман. Там тоска и сожаление; беспросветное, безнадёжное. Ладонь тёплая ложится на щёку, оглаживает скулу. — Майтимо. Вернись ко мне. Он притягивает острую, безжалостно худую руку ко рту и греет дыханием кончики пальцев. Прикусывает. Наконец-то. Наконец-то – проясняется. Нэльо смотрит растерянно; потерянно. — Ты здесь, Майтимо. Мы в лагере, и были здесь вчера, и были здесь всю ночь. Ты не вернёшься туда больше. Горько жжётся. Саурона лапа когтистая всё ещё сжимает это бедное сердце, и сложно, очень сложно его освобождать, не раня. В тоскливом взгляде проскальзывает вина, но обнимает – обнимает Маэдрос так, словно в его руках весь мир: бережно, крепко и отчаянно. Слава звёздам – не прячется; уже – нет. — Скоро рассвет, – продолжает Фингон тихо, гладя спину; острые позвонки, острые плечи, острая стылая горечь. А сердце горит. – Скоро весна. Майтимо вздыхает так... так, что сердце сжимается. Но трётся о тёплую тьму волос, и чувствуется – силится улыбнуться: дрожит весь. — ...хорошо. Конечно, хорошо. Ведь ты встретишь её здесь. Быть может, её тепло прогонит часть тоски, холодящей твои сны. — ...хорошо, что ты рядом, – продолжает он и – улыбается. Фингон жмурится, сжимая крепче родного. Хорошо, что ты здесь.