Вредные привычки

Русые волосы развевались на холодном осеннем ветру, заставляющем съежиться и покрыться мурашками. Обволакиваемые сигаретным дымом, пряди при этом отдавали нежной цветочной свежестью парфюма, не впитывая в себя терпкий запах табака, а значит оставляя образ своей хозяйки таким же невинным. Девушка небрежно потушила сигарету о колонну невысокого здания и кинула бычок в аккуратно подстриженные кусты, про себя отмечая свою безалаберность по отношению к старательному садовнику, который следил за территорией частного колледжа. Вечно изгой, но никогда прилежная ученица. Худые руки оттолкнулись от мраморной поверхности, заставив хрупкую фигуру аккуратно спустить ноги и мягко приземлиться на землю. Девушка разгладила руками складки на клетчатой юбке, со своей стороны оценивая внешний вид. «Чинная мечта педофила» — пронеслось в ее голове. Разве что в образ Набоковской Лолиты она совершенно не вписывалась, представляясь себе не такой безмозглой и доверчивой дурой с фетишем на мужчин постарше. Опустив взгляд ниже на носки начищенных лаковых туфель, она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, а затем двинулась в сторону задней двери, тихо прикрывая ее за собой. Следующим уроком должна была быть ненавистная математика, высидеть которую для школьницы не представлялось возможным. Да и весь этот сюр блаженства и исключительности, что буквально пропитывал стены этого заведения, бесконечно раздражал ее. Оглянувшись по сторонам, она поставила одну ногу на ступень лестницы, и, задрав юбку, выудила из резинки белых прозрачных чулок небольшой пакетик с разноцветными таблетками. Она высыпала несколько на руку, изучила ровные и такие привлекательные колеса со всех сторон и в конце концов положила две из них на язык. Откуда-то сверху послышался шорох и школьница воровато подняла глаза вверх, устремив свой взгляд прямо сквозь несколько лестничных пролетов. Пусто. Нарушитель покоя ученицы скрылся так же неожиданно, как и появился. Зайдя в класс со звонком и упав за последнюю парту у окна она распахнула тетрадь и остановила свой взгляд на пересекающихся линиях. Мысли путались, а на голосе учителя было и вовсе тяжело сосредоточиться. Уже два года она не могла свыкнуться с мыслью о том, что она абсолютно не нужна своим родителям, что отец смог изменить ее мудрой, идеальной матери… Грустно и удручающе больно остаться совсем одной, помещенной в пусть и элитную, но тюрьму для таких же несчастных детей. Не жизнь, а сплошное кощунство, завуалированное красивой картинкой жизни, о которой все мечтают. Такое бывает, когда твои родители пытаются желать тебе всего самого лучшего, но не могут дать тебе того, что нужно больше всего — любви. И, казалось бы, подобная школа действительно была хорошим решением, да только вот родители несчастных не в курсе, как это еще больше калечит больные души, как сильно измываются над учениками, пытаясь вбить в голову академические знания и вырастить из них людей высшего общества. За два года в этом аду многое случилось, а в самой девушке что-то щелкнуло, переменилось. И вот уже сложно аппелировать прежним предлогом «детство», когда тебе 17 и ты в выпускном классе. Да только детства особо не было и приходится хвататься за него всеми возможными и невозможными способами: устроить бунт — пожалуйста, скрыться за пеленой запрещенных веществ — так и хотела. Внезапно для всех учеников открылась дверь, коему действию не предшествовало даже предупреждающего стука, и в класс твердой походкой вошел мужчина. Эхом по классу раздался стук каблуков мужских туфель, а фигура в строгом костюме нагоняла на учеников мгновенный страх. Старик поправил очки на своей переносице и, пробежавшись холодным взглядом по подросткам, тут же вытянувшимся как по струнке, заметил выбивающуюся из всего альянса единицу. Она сидела, закинув ногу на ногу, и безынтересно чиркала тетрадный лист, не сильно нажимая на грифель простого карандаша. Письменная принадлежность то и дело задерживалась между губ ученицы, отчего на ее кончике красовался след от ее зубов. Галстук съехал вниз из-за расстегнутых верхних пуговиц рубашки, а волосы небрежно лежали на плечах, в отличии от других девушек, чьи чаще были стянуты в косы или хвосты. — Ко мне в кабинет, мисс Третьякова — раздался строгий поставленный голос, что с резавшим уши английским акцентом неправильно произнес русскую фамилию. Девушка поднялась со своего места и неохотно последовала за директором. Она уже и не помнила, сколько раз оказывалась в этом злосчастном кабинете и сидела на этом неудобном стуле под пристальным взглядом. Но история повторяется. И вот, под пригласительный жест она заходит в двери кабинета, где ее встречают еще двое людей. Но если парень в очках — точно ее очередной до ужаса правильный одноклассник, который сейчас виновато опустил свой взгляд, совершенно не привлек ее внимания, то присутствие постороннего человека, статус которого она уже знала, заставило содрогнуться. Ученица не нашла ничего лучше, чем аккуратно пройти к столу и сесть напротив одноклассника. Директор прошел следом и, заняв свое законное место, взял в руки пару зип-пакетов, которые протянул ученице. — Можете это как-то объяснить? — вкрадчиво посмотрел на нее мужчина сквозь спущенные очки, — я так и предполагал. Молчание девушки нещадно затянулось в ответе на вопрос. Впрочем и ответить то ей было нечего. Отрицать свою принадлежность к наркотическим веществам? Бесполезно, учитывая то, какая слава у нее уже была. Давить на жалость, чтобы ее не выгнали? Совершенно не хотелось, ведь это место, пусть и прокладывало ей дорогу к хорошей, как принято считать, жизни, но одновременно с этим абсолютно ей не нравилось. Третьякова понимала, что так просто ей от этой ситуации не отделаться, ведь как не крути, за пределами школы существовали еще другие законы, согласно которым за свои поступки тоже нужно было отвечать. Русая сверкнула взглядом на виновника ее нахождения здесь. Сидящий напротив парень лишь стыдливо отвел взгляд. Эти пытки взглядом со стороны строптивой ученицы были однако быстро замечены и пресечены директором. — Чарльз, Вы свободны. Худощавый парень неспешно поднялся с насиженного места, будто бы опасаясь хищника, сидящего напротив, а затем буквально бросился к дубовой двери. «Странная русская» — кличка, данная ей в этом обществе, была буквально высечена на ее лбу. Ее сторонились и в некоторой степени даже опасались. Как только дверь с щелчком захлопнулась, острый взгляд мужчины вновь пытливо коснулся девушки, которая в своей голове продумывала выходы из самых, казалось бы, неизбежных ситуаций. — Мисс Третьякова, из уважения к Вашему отцу, я безусловно пытался ранее находить в себе силы оставить Вас в нашем учебном заведении. Но в силу того, что мы замечаем Вас не в первый раз за полным игнорированием правил нашей школы, мы вынуждены согласиться с тем, что данная ситуация исчерпывающая… — директор кивнул представителю посольства, мужчине, что присутствовал при выяснении обстоятельств «вопиющих случаев», связанных с учениками русского происхождения. Третьяковой, к слову, он уже был знаком, — В связи с этим мной уже подписаны бумаги о вашем исключении. С сегодняшнего дня Вы больше не являетесь ученицей Hurtwood House. До вечера Вы должны собрать Ваши вещи и вернуть форму со знаками отличия. Дальнейшие выяснения обстоятельств по Вашему делу будут проводиться уже не в этих стенах, вероятнее всего, Вас депортируют на родину. Наташа пожала плечами и лениво перевела свои глаза на мужчину в строгом костюме. Его суровый взгляд наказательно испепелял ее фигуру, а вытянутая в просительном жесте ладонь говорила сама за себя о его просьбе. Резко вскочив с насиженного места, девушка закинула голову назад и, в издевательской ухмылке убедившись в том, что он смотрит, медленно потянулась к краю своей юбки. Ткань, поддаваясь длинным пальцам поднималась все выше и выше, оголяя белоснежную девичью кожу, а когда предмет одежды был задран настолько, что уже было видно ткань нижнего белья, она бережливо отодвинула чулки, привычно доставая из их резинки шуршащий зип-пакет. Девушка видела, как мужчина сглотнул подступившую слюну, как его взгляд забегал, не находя себе места от столь ублажающего вида. Не скрылось от хитрых глаз и удивление директора, потерявшего дар речи от нахальства бывшей ученицы. Третьякова наслаждалась этим представлением, ведь здесь она главная актриса, а они лишь зрители. Отдав вещества, она даже не старалась поправить свою задранную юбку, позволяющую увидеть округлости ее подтянутых ягодиц в кружевном светлом белье. Русая медленно подошла к резному дубовому столу мистера Уолдгрейфа. — Ну раз вам нужна форма… Не успел мужчина и сообразить, как Наташа расстегнула все пуговицы на своей рубашке и скинула ее с худых плеч, а затем стянула с бедер юбку, которая беззвучно упала, оставляя ученицу практически нагой. Развернувшись на пятках, девушка стремительно направилась к выходу. — Это возмутительно! — крикнул директор, голос которого непривычно поднялся на несколько тонов вверх, — Вон отсюда! Но Третьякова уже не слушала и, так и не покаявшись в содеянном, подняла средние пальцы в недопустимом жесте, обращая тот напоследок всем присутствующим в кабинете. Наташа не слышала гневные крики мужчин и задористо шла по коридору, даже не оборачиваясь. — Мерзавка! Невоспитанная дрянь! Девичье идеальное бледное аскетичное тело настолько вписывалось в не менее идеальные интерьеры старинного здания, чьи коридоры были оббиты резным красным деревом, что сам Базз Лурман не удержался и сказал бы — это оно. Ловя на себе взгляды наследников английской элиты, где-то смущенные, а где-то осуждающие, она нашла заинтересованные — то была группа парней, тех еще богатых ублюдков, чьи члены школьницы с радостью облизывали, словно клубничный чупа-чупс. Встретившись взглядом с самым популярным и желанным — Джереми Арчибальдом, она зацепилась за его шею своими руками, и, притянув к себе, впилась в его губы чувственным поцелуем. Пальцы зарылись в достаточно длинные мягкие темные пряди, а ее шаловливый язык ловко исследовал его рот. Но стоило представителю золотой молодежи ответить взаимностью, как девушка разорвала поцелуй, и подмигнув парню, лишь бросила, оборачиваясь: — Всегда мечтала это сделать! Напиши мне, красавчик! Ее легкие пряди пружинили на плечах при раскидистом шаге босых стоп, а в голове была пустота: никаких планов на будущее, ожиданий и знаний даже о завтрашнем дней.

***

Стоя на пороге бывшего пристанища, девушка оглядывалась по сторонам, не смея повернуться назад — там, прилипши к окнам, на нее с интересом смотрела не одна пара заинтересованных глаз бывших одноклассников и не только. Она стояла в полном одиночестве: ни директор, ни учителя даже не удосужились выйти и попрощаться с ней — оно и неудивительно, судя по тому, какое шоу она устроила днем. Наконец ее слепят фары знакомой машины, которая плавно останавливается у входа в каменное старинное здание. На мерседесах здесь ездили только русские. Водитель открывает дверь, из машины выходит среднего роста мужчина. Привычный девушке вид статного отца, каким она привыкла видеть его всегда: длинное пальто, черный костюм, кожаные туфли и неизменные черные очки на глазах. Он медленно подходит, а у Наташи все замирает. Щеку обжигает удар меткой пощечины. Бесцеремонно, на глазах у всех. Отец скрывается в здании, напоследок прошептав без доли ненависти и других эмоций, но от этого не милее: — С тобой я разберусь позже, в машину. Даже не бросив последнего взгляда на место, где девушка провела тяжелые для нее два года, она села в заранее открытую дверь темного салона. Мужчина, заседающий на водительском сидении, повернулся к ней для приветствия. — Добрый вечер, Наталья Алексеевна. — Здравствуйте, Дмитрий, давно не виделись, — тихо сказала Наташа, соскучившаяся по русской речи. У девушки не было никаких вопросов: как, зачем и почему. Она не хотела вдаваться в подробности о том, что ее ждет. Ей не был интересен и маршрут, конечной целью которого будет полицейский участок Сассекса или же аэропорт. Она не боялась отца, не боялась наказания за совершенное, не боялась никого и ничего. Или же в ней все еще играли гонимые по организму с кровью вещества? Заприметив возвращавшегося мужчину, водитель вновь подскочил с места, открыв ему дверь. Ее всегда поражали замашки ее отца к высокой недосягаемой жизни. Мать была другой. Когда водитель вернулся к управлению, он смиренно выждал отмашки начальника и только потом заставил автомобиль представительского класса вновь сдвинуться с места и скрыться в темной роще парка. На это Третьякова успела закатить глаза. В салоне машины какое-то время царила мертвенная тишина. — Новости, о которых мне сегодня сообщили, порядком расстроили меня, Наталья, — стальной голос отца разрезал спокойствие, — но я вовсе не был удивлен, ведь пошла ты явно не в меня…. Намек на беспечную мать, что трагично закончила свои дни и обстоятельства чей смерти еще долго выяснялись, был засчитан девушкой в личную копилку колких фраз отца, что не скупился лишний раз подчеркнуть свое превосходство над ней. Наташа сжала кулаки и отвернулась к окну. — Ты должна знать, что «замять» дело было довольно сложно и затратно, — на выдохе, но в той же будничной манере продолжил он, будто бы не было этих двух лет фактической разлуки, — Ни в какую приличного вида школу, в особенности в Англии тебя после подобного инцидента не примут. Своим поступком ты сама выбрала себе жизнь. И вновь разглагольствования о морали, от которых становилось невыносимо тошно. — Но у тебя есть шанс все исправить. Я намерен предложить тебе два варианта. Первый — ты будешь делать исключительно то, что я тебе скажу. Никаких прогулок, вечеринок и прочих расточительств. Будешь жить в строгости и смиренности. Но я гарантирую содержать тебя на полном своем обеспечении, предоставить лучших гувернеров и учителей и позаботиться о твоем светлом будущем. Второй же, — Алексей Владимирович намеренно сменил интонацию на более суровую, говорил будто-бы с отвращением, что было шагом истинного манипулятора, коим он всегда являлся, — понравится тебе, вероятно, больше. Я не вмешиваюсь в твою жизнь. Ты возвращаешься в Москву, но, перейдя границу, ты полностью обрываешь со мной все контакты и нас ничего не связывает. Мой подарок на прощание — трастовый фонд и наследство, которое осталось после твоей дорогой матери. Больше ни копейки от меня ты не получишь… — Второй. Наташа жестко и непреклонно отвечает, не давая возможности отцу вставить ни слова больше. Мужчина бросает на нее свирепый взгляд, резко поправляет запонки на манжетах рубашки, сдерживая агрессию. Рассчитывая на меркантильность и некоторое благоразумие своей наследницы, он знатно просчитался. Владимир не привык ошибаться, не привык прощать и был в своих методах более чем радикален. Но этот ящик пандоры, увы, остался для него закрытым. Отречение — настоящий выход. За окном проносились темные пейзажи английского пригорода, по земле стелился жуткий густой туман, к которому она на удивление уже успела привыкнуть, а небо освещал тусклый месяц. Будет ли Наташа скучать? Нисколько. Ведь этот переход от многомесячного сплина к нормальной жизни, полной непредвиденных забот, казался исключительно счастливым и совершенно волнующим. Глаза вновь стали ярко сверкать, а пальцы оживленно теребить край пальто в легком предвкушении. Отец вероятно рассчитывал на ее отчаяние после своих слов, своего выбора или же на чувство стыда, которое бы зарывалось в ней еще долгое время… Но не о таком ли мечтать девочке-все-еще-подростку, от которой вечно старались скрыть этот жестокий мир? Да вот только разжигая в нем интерес все более глубинный и невыносимый для нее самой. Она ведь рушит свое будущее! Быть может. Но ей абсолютно точно наплевать, ведь вся эта жизнь под сверкающими фанфарами — точно не ее, а единственная цель — не сгореть так же быстро, как тлеющая спичка, ведь второй раз поджечь ее будет трудно.