Dirty Dancer

Это становится уже чем-то сродни ритуалу. Останавливаться перед входной дверью и подолгу нарочно – или не очень – выискивать ключи, систематически проверяя карман за карманом. На секунду даже решаю, что проебал связку, но тут же находится, буквально сама выпрыгивает из-за севшего мобильника и холодными полосками металла ложится в ладонь. Это знак, да? Хотелось бы мне поинтересоваться у дверей лифта, или у дамочки с зализанным пучком на ресепшене, или хотя бы у номерного знака. Хотелось бы развернуться на все сто восемьдесят, если по честноку, но тогда этот ебучий ад продлится ещё дольше, и в итоге я либо сопьюсь, либо сяду за непреднамеренное. Мутит, слабость неторопливо циркулирует от кончиков ногтей до макушки, то и дело перед глазами всё мутнеет и заваливается вправо. Всё на самотёк пустить. Зайти только, перенести ногу через порог и посмотреть на него. Посмотреть и тут же определиться. Что дальше. Что почувствую. Отвращение? Жалость? Злость? А если ничего из вышеперечисленного, тогда что? Что тогда, а? Что тогда… Фух. Выдыхаю слишком резко, опять всё куда-то кружится. Жмурюсь. Кажется, шатает. Не особо уверен. Да я вообще сейчас ни в чём не уверен. Отперев, захожу в прихожую и нарочно хлопаю дверью так, чтобы даже в ванной было слышно. А если спит? Повезло мне или… Не спит. Прохожу вперёд, упираюсь взглядом в диван и, повернув голову влево, в сторону спальни, вижу его, замершего посреди комнаты, как был, разве что не с занесённой для шага ногой. Босой. В свободных шортах и не по размеру большой футболке. Пересыхает во рту, язык словно по наждаку, а не гладкому нёбу проходится. Сглотнуть хочется, а нечем. Хочется… Не знаю чего. Дотронуться? Осторожно подхожу ближе, старательно копаюсь внутри себя, силясь разобраться в ощущениях, и он так и не двигается. Кажется, даже дыхание задерживает. Задерживает до тех пор, пока не останавливаюсь совсем близко, в полутора метрах, может. – Привет, – выходит стрёмно, но зато он отмирает и, вздрогнув, пытается по-детски сбежать от меня и, должно быть, закрыться в ванной. Перехватываю у самой двери, цепляю за ткань футболки и, вложив все оставшиеся силы в рывок, дёргаю на себя, чтобы сдавить поперёк туловища и, прижав, переплести пальцы на манер замка. И не стрёмно. Внутри, на удивление, спокойно, ничего не требует отпихнуть его и демонстративно отереть руки. Ничего нет. Нагибаюсь, носом касаясь его взъерошенных волос, а после, сгорбившись, ворота футболки. Пахнет стиральным порошком и гелем для душа. Вдыхаю полной грудью, и так ебано тоскливо становится от того, что понимаю: не могу надышаться. Много приятнее никотинового дыма. И это слишком пугающе. – Пусти. Тоже охрипший. Возможно оттого, что ещё сонный, возможно потому, что ни с кем не разговаривал все эти дни. Отрицательно мотаю головой и пытаюсь устроить щёку на его лопатке. Всё бы ничего, только разница в росте мешает. Но легче. Несравнимо легче становится. Легче, чем в обнимку с бутылкой у Джеки. Легче хотя бы потому, что меня отпустило. Потому что больше не чувствую всего этого дерьма, потому что смогу заставить себя поверить. Ничего не значило, ничего не было. Он не хотел. Не помнит, и я бы тоже хотел. – Поговори со мной, – прошу как можно мягче, глуховато из-за того, что под губами мягкая ткань, а дыхание, должно быть, влажным конденсатом ложится на спину. Касается рукавов куртки, не решается перехватить за запястья, прикоснуться кожей к коже. Да и трясёт его, словно даже ощущать меня рядом – уже слишком. – От тебя воняет, – давит из себя и будто прорезает натянувшуюся плёнку. С задушенным истеричным смешком выдыхаю и неожиданно для себя даже ощущаю, как колени подламываются, и чёртова слабость делает своё дело. Утаскиваю его с собой, опираюсь всем весом, тяну вниз и, так и не отлепившись, толкаю вперёд, чтобы, почти полностью накрыв собой, устроить щёку между острыми лопатками. Слышу, как сердце бьётся. – А ещё ты тяжёлый, как… – Запинается и рывком выпрямляет подогнувшиеся руки. Ничего, потерпи. – Как что? Тут же сдаётся, выдаёт одно из своих предположений, и меня даже удивляет то, почему он выбрал самое безобидное. Почему не грубит? – Я не знаю. Как шестьдесят коробок с пиццей? – Может, как шестьдесят коробок с дерьмом? – подсказываю и меньше всего сейчас хочу менять положение тела. Запах обыкновенного стирального порошка кажется безумно приятным. Лучшим. Снова молчит. Выжидает. Выдохнуть и сглотнуть подкатившую к горлу тошноту, запихать обратно в желудок. – Какого ху… Крупно вздрагивает подо мной, и я тут же поправляюсь, переходя на более мягкие формулировки. Как с пугливым псом, ей-богу. – Почему ты не сказал? Не сказал про таблетки, не сказал, что поедешь к матери. Почему, Кай? – А тебе это интересно? И давно? Снова комок под кадыком. Проглотить. Упрямо загнать назад. Крепче стиснуть пальцы в замок у него под грудью. Провожу носом по выпирающему позвонку над кромкой ворота футболки. Почему ты всегда холодный? – Не то чтобы очень. Но да, интересно. – С чего бы вдруг? – Может, ты перестанешь задавать вопросы и ответишь на мои? Так что с колёсами, Кайлер? Передёргивает плечами. Ну, пытается это сделать, учитывая ещё и мой вес. – Я не знаю. Понятно? Просто решил делать, как ты, и забил хуй, мол, само рассосётся. – Умница. А настоящая причина? – Всё как есть, Рен. – Вот так просто? Ты знал, что может коротнуть, и забил хуй? Решил, что вялотекущая шиза с замашками на нимфоманию рассосётся?! Ты, блять, серьёзно сейчас? Натурально пытается выдраться из-под меня, расцепить импровизированный замок из пальцев, но то ли хреново пытается, то ли ему адски неудобно делать это одной рукой, удерживая весь вес на дрожащей левой. – Пусти, свиняра! Отцепись, говорю! – Даже не рассчитывай. Выкладывай, Кай. – Что выкладывать? Что я охуенно обосрался? Что не думал, что может ёбнуть ТАК?! Знаешь, что последнее я помню? Двери лифта в клинике, а после сразу ёбаный пол какого-то притона. Всё тело ломит, а меня за плечо трясёт патлатый чувак. Всё, что между, – чёрная дыра. Как думаешь, мне понравилось? Ощущать себя в дерьме чуть больше, чем по уши, смутно догадываться, что задница болит не от случайного падения с лестницы! А во… Зажимаю его рот ладонью, скорее даже хватаю за лицо и, не рассчитав, с силой стискиваю так, что явственно ощущаю твёрдые скулы под пальцами. – Всё, хватит! Таких откровений с меня хватит. Не могу. Успокаиваюсь немного, дышу тем самым волшебным запахом, буквально носом утыкаюсь в ткань и только потом разжимаю пальцы, опираюсь ладонью о пол тоже, перенося на неё часть своего веса. Облегчённо выдыхает и решает продолжить. Задать вопрос, который я вообще не ожидал услышать. – Тебе не похуй ли? Или больно? "Больно"? А "больно" ли? Этим словом можно описать всё то, что творилось у меня внутри все эти кошмарные сутки? Без преувеличения кошмарные. Самые хуёвые за последний год точно. – Больно от того, что мне нереально хочется разбить твою тупую башку? Тогда да – больно. Охуенно больно, идиотина! – Так разбей? – предлагает почти пофигистически, разве что плечами передёрнув для вида. Ответить неожиданно сложно, каждый слог приходится выжимать, выдавливать, чтобы просочились сквозь стиснутые зубы: – Не могу. – Почему? Раньше ты не особо-то деликатничал. Раньше ты не смотрел на меня ТАК, придурок! И сдохнуть тоже мне особо-то не хотелось. Надавать пощёчин, носом натыкать, как кота, в придурочные выходки, запереть в квартире, взяться за ремень, даже отхуярить за ту ни фига не маленькую месть с фотками, но никогда мне не хотелось самовыпилиться самому. Не чувствовал за собой вины или ещё чего там должен был. Не так. Не такой. Сглатываю. Ловлю себя на мысли, что просто мечтаю о глотке той самой сублимированной дешёвой гадости из супермаркета. Действительно, на хуй кофеварку. Всё на хуй. – Ты хочешь уйти? Волной. Выгибается и втягивает шею в плечи, словно защищая уязвимое место. Словно не был готов к такому вопросу. Словно… Я и не знаю, что ещё? Что? Слишком заебался, чтобы ещё какие-то причины выдумывать или тщательно прислушиваться к своим ощущениям, пытаясь угадать, в чём именно подтекст. – Это типа "выметайся, детка"? Отрицательно мотаю головой, потираясь щекой о его спину. Господи, да выключите вы уже этот блядский запах. Он меня зомбирует, как кота, обдолбавшегося на клумбе с валерьянкой. – Это типа "не держу тебя за жопу". Хочешь уйти – я сниму тебе квартиру и открою счёт. Так хочешь? Эй, ты там дышишь? Тщательно взвешивая, ещё более тщательно проговаривая, натуженно давит из себя и дышит слишком уж ровно для чувака, на спине которого развалился почти боров. Но сердце – его маленькое честное сердечко – с потрохами выдаёт. Каждым заполошным ударом отбивает едва ли не панику. – А ты? Ты, выходит, хочешь? Приподнимаюсь, тянусь повыше, так, чтобы щекой коснуться его скулы и, зависнув над ухом, начать говорить. Негромко, возможно, смазанно немного. – Я хочу знать, где и с кем ты шаришься. Хочу знать, что за дерьмо ты жрал в своём универе и какой козёл препод по вышмату. Я хочу НОРМАЛЬНО, Кайлер. Хочу целовать тебя. Понимаешь? Тук, заминка и тут же бешеная барабанная дробь, от которой сошёл бы с ума любой кардиограф. И меня мутит, нереально мутит от этого ритма, херово становится, словно он, просачиваясь в моё тело через барабанные перепонки, всё взбалтывает внутри. Терплю. Жду. Ответа. Когда отпустит или когда всё-таки не выдержу и завалюсь на него сверху, распластав по полу. – Я… вообще… я… Да. Хочу, тут, с тобой, но… – Но? – Но-ты-поспишь-пока-на-диване-пожалуйста? Проморгавшись, кое-как перевариваю эту скороговорку и думаю о том, что какого это хуя я должен уступать свою кровать. Собираюсь уже озвучить это, как… – Хочешь, сделаю тебе кофе? Окей. Диван так диван. Ладно. Это не слишком большая жертва. – И раз уж всё так замечательно, может, скажешь, что дёрнуло тебя за конец навестить мать? – Это хуёвая тема для "замечательно". – Хочешь обсуждать это с психиатром? Не вопрос, Кай. – Эй! Я же не конченый… Наваливаюсь сильнее, и он затыкается. Ещё укусить хочется, но слишком уж по-звериному выходит. – Ещё раз: это не вопрос. Мы друг друга поняли? Заторможенно кивает. – А теперь, пожалуйста, слезь с меня и помойся уже. Иди давай, задница! – А кофе? Спешно кивает, как собачка с башкой-маятником, и пытается выползти из-под меня. Отталкиваюсь и сажусь назад, ладонью опираясь о пол позади себя. Поднимается и, помедлив, разворачивается. Продолжает избегать прямого взгляда, но и не торопится ретироваться. Уже, наверное, хорошо, да? Только почему-то внутри дерьмо так и плавится. Медленно обтекает по стенкам желудка и липнет ко мне, не позволяя вырвать всё это и забросить куда подальше. Всё одно паршиво. Он ничего не помнит. Я бы обменял почку на амнезию. *** Я стараюсь быть хорошим. Стараюсь так сильно, что самому иногда страшно. Стараюсь так, что, кажется, вот-вот шкура треснет – и гаденькое, обтекающее бурым дерьмом нутро выпадет. Истинная сущность прогрызёт себе путь наружу и обоссыт все мои песочные замки. Я сплю на диване, и пусть у меня хер отвалится, если я хотя бы одну ёбаную ночь не думал о том, что да не пошло бы оно лесом всё? Что вот он, дрыхнет в какой-то паре метров от меня. Тёплый, только после душа, запутавшийся в одеяле, по самые уши укутавшийся и явно ждущий. Но блядский трабл в том, что я тоже жду. Жду, когда эта упрямая маленькая сволочь позовёт меня назад. Скажет, потупив глазки в пол, что, мол, уже можно, иди ко мне, Раш, иди и натяни меня как следует, сделай это, и забудем уже, но… Привет, оказавшийся неожиданно жёстким подлокотник и издевательски узкая после привычного траходрома спальная поверхность. И так третью неделю. Ёбаные двадцать дней, за которые я успел превратиться в конченого параноика. Я пасу его с самого утра и успокаиваюсь, только когда слышу, как сопит, пуская слюни. И то частенько подрываюсь от разного рода недокошмаров, в которых моё подсознание услужливо дорисовывает где, как, с кем он успел бы в перерывах между парами или пока я торчу в студии. Это становится проблемой, после того как я, очнувшись, догоняю, что уже минут десять насилую "Гугл" запросами, один хлеще другого, становлюсь экспертом в области устройств слежения и прочего дерьма. И если бы не его бесячее упрямство и нежелание расставаться со своей древней дровиной, которая всё ещё звонит по какому-то недоразумению, я бы не постремался отслеживать его по GPS. После долгих воплей и вполне себе реальных угроз нанять личного водителя он соглашается ездить на учёбу со своим дружком и его рыжей пассией. Соглашается с большой натяжкой, равно как и Юджин: делать приличный крюк, чтобы забрать вредного засранца, – но сдаётся подозрительно быстро, после первого же издевательского предложения подкинуть на бензин. И постепенно моя квартира превращается в притон для вчерашних подростков, а в моих контактах появляется номер наследника папочкиных капиталов, а у него мой. Так, на всякий случай и для того, чтобы периодически, постёбывая, слать мне "тревожные" эсэмэс из серии "Хэй, Кайлер разговаривает с девчонкой с параллели. Мне готовить багажник?". И бесит вроде, но с другой стороны я могу потягать железо или от души выораться в микрофон, зная, что он не один и никуда не денется в ближайшие пару часов. Я держу своё слово и буквально насильно пихаю его к мозгоправу с такими рекомендациями, что Ларри клянётся лично сожрать их, если мальчишке не станет лучше. И теперь три раза в неделю на два часа Кайлер выпадает из моего поля зрения, чтобы пошептаться о чём-то с мадам представительного вида и строгим высоким пучком. Мадам, от взгляда которой меня бросает в дрожь и пропадает всякое желание таскаться в её логово вместе с Каем. Но неожиданно Джеки вызывается поработать заботливой нянькой и возит его на сеансы. Джеки или Сайрус. И после того как уродская, перечеркнувшая весь рисунок на запястье рана затягивается, именно Джек берёт Кая под ручку и отводит к Керри. Снова. Только в этот раз моего мнения никто особо не спрашивает и даже требуют отъебаться и позволить мальчику решить самому на этот раз. Ой, да пожалуйста, блять. И тем больше моё удивление, когда Кай выбирает блэк. Чёрный. Плотный. Фактурный. Он медленно разрастается, обвиваясь вокруг запястья, доходит до самого локтя. Три сеанса уходит, и с каждым что-то словно меняется в нём самом. Прорастает. На мою вскинутую бровь только кривовато ухмыляется и поправляет пищевую плёнку, которой прикрыта свежая рана. Пожимает плечами, мол, не знаю я, и, кивнув самому себе, уходит в спальню, в импровизированное гнездо, в котором он почитывает свои книжечки и что-то строчит, периодически отвлекаясь на мерцающий экран ноутбука. Всё слишком пресно. Ужасает в чём-то даже. Потому что каждый раз, когда устанавливалось какое-то подобие мира, обязательно случался какой-нибудь пиздец. И в этот раз я тоже жду. Жду и с каждым днём всё больше напрягаюсь, когда, открыв глаза утром, обнаруживаю уже привычный завтрак на столе, какую-нибудь глупую записочку на холодильнике и ставший обязательным элементом интерьера, брошенный на краю стола бук. И, кажется, вот оно, случается. Случается в виде звонка женщины, которая всё ещё продолжает мнить себя моей матерью, и я, увидев знакомые цифры на экране, отчасти успокаиваюсь даже, но нет. Ей почти ничего от меня не надо, и она твердит то же самое, что и последние пять лет: "Мы должны наверстать упущенные годы, дорогой. Разве тебе этого не хочется?" Ага, очень. Особенно те сказочные полгода, проведённые в приюте, перед самым совершеннолетием. Нахуй я был нужен тогда, верно? Обуза, требующая вложений. И, подумать только, какое совпадение: вспомнила про меня сразу же после выхода первого альбома. Чудо ёбаное, не иначе. И после всего этого, после бесконечных тяжб и попыток отсудить у меня кусок пожирнее, после просто в культ возведённого чувства бесконечной ненависти к этой женщине, до скрипа зубов, до боли в грудной клетке хочется вытащить Кайлера тоже. Выдернуть из этого дерьма, а чёртову яму зацементировать, чтобы наверняка, даже если самому придётся браться за метафорическую лопату. Вытащить, и вместе с тем, сбрасывая звонок на середине складной, тщательно продуманной речи, думаю о том, что её я бы бросил. Бросил гнить в хосписе и вряд ли бы разорился даже на апельсины. Хер бы, блять, а не клиника и стерильно равнодушный доктор Менгеле. Стараюсь, хорошим, ага. Даже когда ладони судорогой сводит от желания ему ёбнуть. Не то плюху отвесить, не то по заднице настучать. Потому что слишком покладистый, потому что тщательно держит себя в руках, а я не могу его спровоцировать. Не могу, потому что до усрачки боюсь, что сальная шуточка станет спусковым крючком – и приехали. Жду, но ничего не происходит. День, два, три… Убеждаюсь, успокаиваюсь, и именно когда паника и навязчивое желание заказать ошейник с маячком отпускают, то случается то, что случается. Я только выхожу из душевой после тренировки и лениво промакиваю влажные волосы полотенцем. Джек решил поностальгировать, и вместо силовой и кардио мы почти полтора часа скакали под баскетбольным кольцом. Сам он свинтил ещё час назад, буквально умчался с площадки, а я всё-таки дотащился до тренажёров. Полотенце так и болтается на шее, когда, одеваясь, замечаю настойчиво мигающий светодиодом мобильник. Входящее сообщение. Пальцы оставляют пряжку на ремне и цепляют телефон. И предчувствие откровенно стрёмное. Очень стрёмное. Кайлер. "Ты долго?" Фух… Выдыхаю. Послание совсем невинное, не предвещает никаких скрытых пиздецов, но всё-таки внутри неспокойно становится. Быстро набираю короткое "нет" и едва успеваю закончить с джинсами, когда прилетает следующая мессага. И за ней ещё одна. И ещё. И ещё… "Давай быстрее". "Я жду тебя". "Жду, когда ты меня трахнешь". "Языком". "Пальцами". "Быстрее! Ты нужен мне сейчас". Начинает кондраёбить, ладони мокнут, а щекам жарко становится. Одно в висках бьётся. Убью нафиг. Только бы никуда не съебался, говнюк! Тогда точно убью. Кое-как одеваюсь, в спешке натягиваю оставшиеся вещи. Полотенце вместе с вонючей, мокрой от пота майкой отправляются в шкафчик, и я едва не ломаю ключ, щёлкнув замком только с четвёртой попытки. Блять! Защемил ладонь острой металлической кромкой, и теперь царапина кровоточит, неторопливо наливаются алые капли и, став единой линией, стекают под рукав. Да и хер бы… Киваю охраннику на выходе и, проигнорировав занятый лифт, сбегаю по ступенькам вниз. Пока ловлю такси, прикидываю, что произойдёт раньше: поседею или начну интересоваться мешками для мусора нестандартного размера. *** Орудует на кухне. Не разуваясь прохожу, дёргая замок на молнии куртки, и сразу жарко становится – духовка работает. А на конторке как минимум три разделочные доски. Чеканит ножом, нарезая твёрдый сыр, и выглядит настолько нормальным, насколько вообще может. Останавливаюсь у стены и, похеру, что неудобно, складываю руки на груди. Крутится между плитой и рабочей поверхностью и замечает меня, только когда поворачивается, отреагировав на щелчок вскипевшего чайника. Улыбается, словно извиняясь, а глаза так и сверкают, когда глядит на меня поверх толстой оправы, и брови почти сходятся. Мой взгляд. Перенимает мимику всё же. Осознанно или нет – хуй бы его знал. – Что за хуйня? – интересуюсь почти растерянно. Сбил меня с толку. Слишком уж он собран. Движения чёткие, словно нарочно цепляется за каждое, отвлекаясь от чего-то. – Я думал, ты мне расскажешь. – Я?! Это не я устроил эсэмэс-атаку. И знаешь… Шаги за спиной. Достаточно лёгкие, чтобы принадлежать Джеки, но я невольно подбираюсь, чтобы после увесистого тычка под рёбра от кого-то из ребят ответить хорошим броском. Может, тогда и понятнее станет, заодно подправлю рожу дебилу, решившему шуткануть про подобное дерьмо. Но вместо кулака по моей куртке вкрадчиво проходятся тонкие пальчики. Ведут по лопаткам и останавливаются на плечах. И запахом словно обволакивает. Кажется, этот ёбаный аромат сладких женских духов будет ассоциироваться у меня с тихой паникой и ожившим кошмаром. Кошмаром с точёными ноготками и всегда безупречной укладкой. Кошмаром, который сейчас недвусмысленно упирается своим огромным животом в спину. Сглатываю и даже пошевелиться не могу. Взглядом кое-как натыкаюсь на лицо Кая и догоняю наконец. К чему все эти идиотские эсэмэски. – Припёрлась всё-таки. – Ну ты же не берёшь трубку, – отвечает с каким-то удовольствием в голосе даже, затаённым злорадством или торжеством. Хер угадаешь. Я бы попробовал, если бы меня это всё ещё ебало. Хоть каплю. Проводит ладонью по рукаву и, придерживая живот, проходит вперёд, к Кайлеру, устраивается за столом, уложив ноги на соседний стул. – Пластика? Молчим. Кайлер отворачивается к плите. То ли от духоты воздух рябит, то ли у него дрожат плечи. Не могу разобрать. Не заламывает руки и не спрашивает, почему не сказал. Не устраивает сцен и не требует объяснений. И я чертовски благодарен ему. Хочу вышвырнуть эту суку, за волосы утащить в коридор и пару раз немного не рассчитать у дверных косяков. Улыбается мне и посылает воздушный поцелуй. – Ты в порядке, дорогой? – Заткнись, пожалуйста. Заткнись и подумай о том, что у мальчишки не хватит сил меня оттащить. Кай быстро оборачивается, смотрит на меня через плечо и, поправив очки тыльной стороной ладони, возвращается к своему занятию. – Прекрати выделываться, Рэндал. Я не за этим сюда ехала. Скомканная куртка летит в коридор. Становится полегче. Рукава толстовки закатываю до локтей. Сигарету бы ещё, и, возможно, тогда я бы смог понять, какого хера так спокоен Кайлер, по сути, только что узнавший, что я бегаю от сильно пузатой женщины, которую когда-то трахал. Они наверняка успели поболтать, и ничего из того, что могла бы рассказать ему Джейн, меня не радует. И у меня совсем нет… Нет нужных слов. Ни для неё сейчас, ни для него. Когда две мои вроде бы как реальности встретились, столкнулись лоб в лоб, я не знаю, что сказать. Как из себя выдавить хоть что-нибудь? Совсем старым себя чувствую. Нож всё так же отбивает чёткий ритм, встречаясь с твёрдой деревянной доской. По две доли. Метрономом отмеряя такты в моих мыслях. Чёлка ко лбу липнет. Он режет. Она молчит. Кайлер не выдерживает тишины первым. – "Не переживай, сладкий, мы не претендуем на твоего папочку", – небрежно перевирая интонацию, проговаривает не поворачиваясь, и я не сразу понимаю, о чём он. А когда доходит… Локомотив с того, что у приличных христиан именуется душой, сваливается. На мгновение. Кулак врезается в столешницу с такой силой, что дерево трещит, а у меня мутнеет в глазах от подступившей к горлу мутной волны ярости и тупой, лизнувшей костяшки боли. Словно только этого и ждала. Улыбается, глядит снизу вверх, и ни капли страха или удивления во взгляде. Знала, сука. Просчитывает меня, без особого труда предугадывая дальнейшие действия. – Тогда какого хера она жрёт мои мозги?! Погоди-ка, тогда, выходит, что незадачливый папашка – это?.. Надувает губы и строит обиженное лицо, да так, словно ей пять лет, а сюрприз в коробке под ёлочкой оставил не Санта, а вредный кот. – Нет, не угадал. Ещё попытка? И тут меня пробивает. Пониманием. Для чего ей это всё. Это же так весело, правда? Посмотреть на то, как я буду ссаться кровью и волосы на ногах драть от ужаса при одной только мысли, что могу быть связан с подобной мразью на всю оставшуюся жизнь. Посмотреть, как буду метаться, из стороны в сторону рыпаться и… Ложка падает. Верно. Так бы и было всё, если бы не Кайлер со своими тараканами размером с бутылку с кораблём. Я просто забыл о ней, выбросил из головы на время, пока разгребал новую зловонную кучу. Забыл и даже не подумал, что рога, украшавшие мой череп, могли ещё и ветвиться. Зато сейчас думаю. Думаю о том, что смачный пинок, который я получил под зад, вполне может дать дабл, и тогда… В дрожь бросает, стоит только подумать, что кто-то из троих оставшихся членов группы мог залезть на эту суку. Что это мог быть… Красным застилает всё. Делаю шаг вперёд и… Моргаю. Очнулся с занесённой для удара ладонью и повисшим на руке Кайлером. Чувствую жар его пальцев даже через плотную ткань, стискивает, и почти больно. Почти. Ему действительно не хватит сил. Дышать нечем. Кажется, чёртова вытяжка, вместо того чтобы работать, просто перекрывает вентиляционную шахту. – Эй… – зовёт меня, пытается поймать взгляд, и, похоже, это наш первый прямой зрительный контакт за всё это время. – Очень трогательно. Ты всё-таки умудрился найти способ себе вставить. А вот это уже как-то не особо трогает. И хочу верить, что не только одного меня. Всё ещё бледный, но губы трескаются в ухмылке, и, так и не отлипнув, находит мою ладонь. Намертво вцепляется в неё пальцами, сплетает их. Стискиваю в ответ, и вокруг уже не удушающее пекло. Всё проще становится, когда, казалось бы, беспросветная жопа всё-таки оказывается не бесконечной. – Раз уж решила всё выложить и не портить карму себе и личинке – можешь проваливать. Передёргивает тонким плечом, обтянутым мягким шерстяным джемпером. – Не могу, любимый. – Почему это? – Я должна это увидеть. Как исказится твоя самодовольная рожа, когда… Не запер входную дверь – понимаю это, слыша, как щёлкает ручка. – …когда ты поймёшь, насколько круто тебя натянули, милый. Напрягаюсь, понимая, что она имеет в виду. Кайлер, чувствуя это, буквально впаивается в моё плечо, не разжимает пальцы. И это ощущение такое… странное. Забытое? Просто держать кого-то за руку. Не тискать, забираясь в карманы джинсов, не лапать, задирая майку, не собственнически сжимать острое колено. Просто чувствовать. Рядом. – Очная ставка? Ты уверена, что мне стоит знать? Шаги за спиной. Снова. Ощущение свежего дежавю. Только в этот раз не подкрадывается со спины, чтобы игриво поддразнить прикосновением коготков. Не подкрадывается, потому что это… Оборачиваюсь через плечо. Синхронно вместе с Кайлером. – А ты какого хера здесь забыл? – приподнимая бровь, спрашиваю я у растерянного, явно взбудораженного чем-то… Ларри. Кай только сильнее сжимает мою ладонь. Двумя руками.