Dirty Dancer

Воротничок давит. Выдираю верхние пуговицы из петель и где-то на периферии слышу, как, отскочив, звонко щёлкает по паркету одна из них. Расстёгиваю манжеты и закатываю рукава до локтей. Вообще бы рубашку содрать с себя, стянуть через голову, но не хочется тратить на это остатки сил. Внутренний резерв истощён, почти как после трёхдневной пьянки или недельного феста где-нибудь в глуши. Немного ещё, совсем немного. В нетерпении расхаживаю туда-сюда, распинывая остатки внутренностей блядского медведя. Представляю, как он спросит, что это, а я отвечу что-то вроде: "Это типа тебе, детка, смети веником". Веником, которого у меня, кажется, даже нет. И, если задуматься, я сам очень приблизительно представляю, что тут вообще есть. Стук в дверь глухой и гулкий, словно ногой долбят. Вздрагиваю, бросаюсь в прихожую и, уже нажав на ручку, вспоминаю, что не закрывал её. Толкаю вперёд, чтобы спросить, какого, собственно, хуя, и застываю, так и не произнеся ни единого слова. Почему-то я ожидал не этого. Ожидал, что он войдёт на своих двоих, не будет бесформенным кулём болтаться в чужих руках. Джек выглядит даже бледнее, чем обычно, кусает губы и избегает моего взгляда. Переступает через порог, и только тогда я заставляю себя опустить глаза. Медленно, по сантиметру оглядываю, начав с подбородка и переместившись на перепачканные чем-то бурым пальцы, сжимающие ворот его светлой футболки, измазавшие её, словно с ногтями ломаными. Но нет, рана на запястье. Не рассмотреть, что там даже. Слишком плотная чёрная корка. Аккурат там, где ещё совсем недавно была свежая татуировка. Сглатываю, отступая на шаг назад. Сгорбившийся, замотанный в куртку Джека, взъерошенный, со слипшимися невесть от какой гадости волосами на затылке. Отчаянно цепляется, вжимается в него и не смотрит. Не смотрит. Они оба отчего-то не смотрят. Куда угодно, только не на лицо, не в глаза. Сверлит дыру взглядом в зеркальной панели. Сверлит и одновременно с этим, кажется, ничего не видит перед собой. Жуткое зрелище. Потерянный, кажется даже худее, чем обычно, и эта исчёрканная рана на руке. Скоблил? – Кай? – осторожно зову, скорее пробую позвать, а он только сильнее ёжится и, отвернувшись, утыкается лицом в чужое плечо. – Кайлер? Джеки сглатывает, и я непонимающе вскидываюсь, смотрю выше, теперь на него. И выдавить из глотки ничего не выходит. Только застрявшее в ней ещё прошлым вечером "Какого хуя?", не больше. Но вместо этого выцарапываю другое, не менее важное: – Где ты его нашёл? Передёргивает. То ли обоих, то ли только Джека – тут не выходит разобрать. – Тебе не похуй? Предчувствие становится чем-то большим. Чем-то мутным и грязным. Очень грязным. Как уляпанные штанины Кайлера. Только сейчас замечаю, что он босой. В одной футболке, и в пустых шлёвках нет ремня. Широкого, кожаного, с замудренным рисунком на массивной бляхе. Помню только потому, что он утащил его, выдернув прямо из моих джинсов. Неделю назад? Меньше? Больше… – Поставь, – прошу Джеки и как никогда остро ощущаю никотиновое голодание, от которого сосуды в голове сжимаются, а во рту становится слишком сухо. Сигареты всему виной. Давно не курил. Давно. Около двадцати минут. Словно нехотя, Джеки нагибается и осторожно ставит на ноги свою ношу, и, чтобы отступить, ему приходится ещё и разжимать её пальцы. Застывшие, крючковатые, непослушные. По одному. Стоит вполоборота, кутается в куртку и продолжает прятаться. Не выдержав, подхожу и грубо, слишком грубо для установившейся траурной тишины, хватаю его за подбородок. Стискиваю двумя пальцами, насильно вверх дёргаю, поднимая его лицо. Трусливо жмурится – всё, только бы не пересекаться взглядами, не смотреть. Сильнее ворот стискивает, тянет выше, по подбородок. Запоздало понимаю, что очков тоже нет. Есть опухшая, словно от хорошей затрещины, верхняя губа и изодранная в кровь нижняя. Есть синяк, повторяющий форму чьей-то ладони, на скуле и глубокая сечка на носу. Есть целая прорва ярости, стремительно, ярус за ярусом поднимающаяся внутри моей груди. Ещё немного – и в башню даст. Немного. Крохи. Берусь за лацкан кожанки. Стискивает веки ещё плотнее. Вижу, как выделяются скулы, как сжимает челюсти, и, уже представляя то, что обнаружу, сдёргиваю с него импровизированную накидку. Падает на пол, и вместе с лязгом многочисленных заклёпок разбивается то хрупкое, самому мне непонятное, на котором держится всё ёбаное дерьмо, которое "детка", "беспокоюсь", "где ты". Мне хочется ёбнуть его наотмашь. Хочется сжатым кулаком двинуть в зубы и одним ударом уложить на пол. Хочется пробить череп и передавить глотку. Собственными зубами выгрызть каждый блядский засос с тонкой шеи. Выгрызть, вырезать, и насрать, что всё будет залито кровью, а он сдохнет от болевого шока. Убрать это. Стереть ластиком и перекрыть новыми синяками. Чёрными следами уже моих пальцев. Чувствую себя мазохистом, внимательно рассматривая каждое фиолетовое пятно, угадывая в тёмных полумесяцах на ключице, выглядывающей из-за растянутого, съехавшего набок ворота футболки, очертания укусов. Обляпанный весь. Знаю чем. Сдохну, если произнесу вслух. Дышу носом, но один чёрт начинаю задыхаться и, чтобы хоть как-то наполнить лёгкие, вдыхаю глубже, раздувая ноздри. Взять себя в руки. На секунду. Потому что, собравшись, видимо, он открывает глаза и, прищурившись, как маленький слепошарый кошак, всё же смотрит. Смотрит с такой жалостью, словно это меня таскало невесть где, невесть на ком. Беззвучно шепчет, одними губами, умоляюще, почти извиняясь. Шепчет раз за разом одно и то же: "Не я. Не помню". Так какого хуя ты бросил ёбаные таблетки?! Какого хуя, Кайлер?! Хочется заорать ему прямо в лицо, хочется орать, пока не сорву глотку, не охрипну, не захлебнусь собственным криком, блять! КАКОГО ХУЯ?! Вспышка ослепляет, застилает глаза алым, и, продолжая удерживать, вместо подбородка вцепившись в футболку, собрав ткань пальцами на груди, всё-таки бью его. Ладонью, почти без замаха, но с мерзким унизительным шлепком, который эхом раздаётся в моей голове. Сквозняк гуляет, гулко отражаясь от стенок этого бесполезного пустого жбана. Отворачивается. – Эй, не надо. Ладонь Джека на моём плече, вторая придерживает готового вот-вот провалиться в спасительный обморок Кая. И я могу поклясться чем угодно: сейчас он разрывается между нами. Разрывается между другом и едкой, как вспенившаяся в нос газировка, жалостью к Каю. Перевожу на него мутный, размазанный взгляд, словно вместе с пощёчиной я забрал часть его близорукости. Колени отказываются держать. Пошатывает. Обеими ладонями цепляюсь за его плечи, веду по ключицам и шее, обхватываю лицо. Я хочу назвать его деткой – и не могу. Хочу большим пальцем погладить поджатые губы – и не выходит. Звучит настолько жалко, что хочется отвесить ему вторую, разбить костяшки об острые скулы и смыть, смыть с него это всё. Смыть чужие следы. Дрожит. И от мысли, что ему плохо, плохо куда сильнее, чем мне сейчас, становится немного полегче. – Рен, он на ногах не стоит. – Джеки переминается, покачиваясь с пятки на носок, движением головы пытается смахнуть тонкую прядку, лезущую в нос, с таким видом, будто это самое важное действо во всей Вселенной, не меньше. Ему стрёмно, как никогда стрёмно сейчас. Не понимает. Но не прибил Кая на месте, всё-таки привёз ко мне. Не бросил. – Я вижу. Ярость уходит. Сдуваюсь, как проколотый воздушный шар. Апатия тут как тут. Почти безразличие, только если бы адская машина, подобная валу, перестала неторопливо мотать на крючья мои кишки. Больно, но словно через отпускающую анестезию. – Пошли, – решаюсь и, стиснув пальцы на далеко не впечатляющем бицепсе Кая, тащу его за собой. Тащу в ванную и искренне надеюсь, что смогу совладать с собой и, даже если накроет снова, не утоплю в мыльной пене. – Ты уверен? – прилетает в спину от Джеки, и я быстро киваю, чтобы не передумать. Содрогаюсь от одной только мысли, что мне придётся раздеть его. Увидеть голым. И всё же перед тем, как скрыться за дверью, торможу немного и проталкиваю вперёд послушного, словно кукла, Кая. – Если услышишь что-нибудь… Договаривать не приходится. Понимает меня с полуслова и, согласно промычав что-то, со вздохом устраивается на диване. Откидывается на спинку и массирует виски. Кажется мне слишком спокойным. Слишком расслабленным? Или всё переутомление виновато и у него тоже аккумулятор на нуле? Не может выжать из себя немного энергии для эмоций? Плевать сейчас. Кажется, на всё плевать. Но только пока я не шагаю вперёд, прикрывая за собой дверь. *** Ладно… В сторону всё. В сторону эмоции. В сторону ощущения на кончиках онемевших пальцев. Решительно шагаю к нему, становлюсь вплотную и, не мешкая, рывком стягиваю футболку через голову. Помогает мне, послушно поднимая руки. Перед глазами мелькает повреждённая кисть, плотная корка и запёкшиеся кровоподтёки. Тут же цепляюсь за джинсы и взглядом невольно, совершенно не желая того, блять, прохожусь по его торсу. Выдыхаю. Снова носом. Снова так, чтобы сделать следующий вдох с полупинка страдающих лёгких не механически. Царапины. Багрово-красные, переходящие в фиолетовые синяки. Следы зубов. – Я ничего не помню… – оживая под моими пальцами, которыми я неосознанно изучаю весь этот ужас, давит из себя. Каждое слово, слог, букву давит. Надрывом. Голос тоже. Сорван. – Кричал? Не могу. Не могу. Не могу я! Не могу заткнуться и удержать всё это внутри, не могу сжать зубы и просто проглотить это, заставить забиться назад, раствориться в желудке. Не могу. – Пожалуйста… Просит. Просит сейчас так, как не просил никогда и ничего. Не у меня. Не меня. И эти чёртовы интонации – чёрное отчаянье, проскальзывающая безнадёга и отвращение, – только подстёгивают, словно свистящим щелчком плети. Не хочу давиться этим один, хочу и ему тоже напихать в глотку. Напихать, пусть дальше уже и некуда. Хочу, чтобы он чувствовал тоже, чувствовал, что меня на части рвёт, и как-то плевать сейчас, вывезет он или нет. Вывезет ли помимо навалившегося на него дерьма ещё и это. – "Пожалуйста"? Так ты просил? О чём, Кай? Ещё? Сильнее? Может, глубже? Отводит взгляд. Цепко схватив, фиксирую его лицо. – Смотри на меня. Пытается отшатнуться, но не выходит. Дёргаю на себя, прижимаю, и насквозь прошивает не то отвращением, не то желанием его трахнуть. Прямо так. Грязного, выебанного, со следами чужой спермы на одежде и коже. Трахнуть, а после задушить к хуям. Или сначала задушить, а уже потом трахнуть. Не важно сейчас. Продолжаю, а голос почти звенит, представляется мне натянутым, как рыболовная леска. Острый. Рассекающий. Не переставая удерживать, большим пальцем нажимаю на его губы, насильно размыкая их. Поглаживаю, растравливая мелкие ранки. Неприятно? Мне тоже. – Сколько их было? Отпихивает мою руку, выворачивается, отступает назад. Шатается и явно морщится. Морщится от боли в заднице, маленький ублюдок. Боже, дай мне сил не избить его. Сглатывает, языком пробует растравленные кромки рта, снова морщится и, видимо, решившись, соскребая остатки внутренних сил, поднимает голову. Молчит. Только смотрит. Психую и, оттолкнув его, хватаю душевой шланг. Врубив воду на всю мощность, не потрудившись выставить температуру, окатываю его прямо так. Стоящего на кафеле и в не расстёгнутых джинсах. Поливаю, а всего трясёт. Трясёт как в припадке, как пытающегося слезть с иглы матёрого нарка. Трясёт, потому что я представляю, что делали эти губы. Представляю его на четвереньках, зажатого меж чужих тел, чьих лиц он никогда не видел и не узнает. Терпит, шатается, прикрывает глаза ладонями, и до безумия хочется завернуть его в плед и укачивать, пока не уснёт. И одновременно с этим сжимать в объятиях, ощущая, как слабеет, больше не пытается выбраться. Раздирает напополам. Завалиться прямо здесь на пол и, выоравшись, забиться за бачок и сдохнуть. Перекрываю воду, когда сам уже весь мокрый, а горячая вода стоит на полу небольшим озером и клубы пара ложатся на кафель и застилают зеркала. Зеркала… Блядские пересмешники. Дышать тяжело. То ли конденсат набивается, то ли потому, что чёртов комок снова в глотке. Горошина размером с хороший баобаб. Как ужаленный вылетаю из ванной, шлёпая по паркету мокрыми носками. Стряхнув свою брошенную, кажется, хрен знает когда, а не вчера вечером, футболку, сдёргиваю покрывало с кровати. Возвращаюсь назад, краем глаза улавливая взгляд Джеки. Хер с тобой! Пялься, но, ради всего святого, молчи. Стараюсь делать всё максимально быстро, не заморачиваясь с деталями, не акцентируя взгляд. Накидываю плед так и не решившемуся пошевелиться Каю на плечи и, присев, замочив штанины ещё больше, расстёгиваю его джинсы, стягиваю рывком, и пальцы, чёртовы предательские пальцы сводит, когда понимаю, что блядского белья на нём тоже нет. Оставил памятным сувениром? Скорее не смог найти… Поднимаюсь, заворачиваю его, как в кокон, поправляя края импровизированного полотенца, чтобы не упало, и буксирую за собой, уводя в спальню. Не особо рассчитывая силу, швыряю его вперёд. Падает лицом вниз, путается в покрывале, кое-как перекатывается на спину и высвобождает руки. И даже в потёмках, даже без подсветки вижу все тёмные пятна на его бледной коже. Вижу, кажется, даже чётче, чем при ярком освещении среди кафельных плиток и зеркальных панелей. Наваливаюсь сверху, съезжаю пониже, усаживаясь на его бёдра, и перехватываю пытающиеся оттолкнуть меня руки. Сжимаю прямо поверх свежей раны, растравливаю её, нарочно впиваясь ногтями в ещё вчера утром идеальный рисунок. Прощупываю подушкой большого пальца и со злости с силой кусаю себя за губу. Снова чёртовы цифры. Снова вернулся к ним. Выдрал изнутри. Дышит быстро-быстро, пытается скрыть, насколько делаю больно, насколько сильно пульсирует воспалённая, израненная кожа. От воды только размокло всё, и теперь на моей ладони тоже. Сначала игла машинки, теперь это. Это… Удобнее перехватываю его кисти и прижимаю их к вмиг отсыревшей простыне. Не сопротивляется. Не станет рыпаться, даже если я захочу натянуть его сейчас. Не станет, даже если свистну Джеку и предложу ему тоже отхватить кусочек. Не станет, даже если я начну жрать его по кускам, не спеша, по фаланге с каждого пальца. Рывком вскакиваю на ноги и не оглядываясь буквально бегом выхожу к Джеки. Передёргивает от омерзения, только разобраться бы, к кому. – Не могу… Выдыхает, кое-как поднимаясь с пригретого места, и, вскинув бровь, осматривает мои мокрые штаны и измятую рубашку. Переводит взгляд на лицо, красноречиво намекая на продолжение. – Спасибо. – За что? – За то, что позвал к себе. Поехали. – Ты уверен? – Уверен. Не сдохнет. Запихивая ноги в ботинки, я думаю вовсе не о пневмонии или другом дерьме, которое обязательно словлю. Мысленно делаю себе пометку запретить домработнице соваться в квартиру пару дней и, дождавшись Джека, куртку надеваю уже в просторном коридоре за входной дверью. Ключ поворачивается в замке, приводя в действие запирающий механизм. Никуда не денется, если сам себя не сожрёт. *** Всё плаваю где-то, изредка отталкиваясь от чёрных берегов. Дрейфую в глубинах собственного подсознания, упиваясь этим потрясным "ничто". Как если бы обдолбился и провалился в коматоз. Предпочитаю просто пить. Пить вторые или третьи сутки – даже не знаю точно. Потерялся ещё после того, как смог оторвать опухшее ебло от диванной подушки. Сколько проспал? Час, шесть, сутки? А, хер его… И дальше тоже хер, потому что заливаюсь в рекордные полчаса и продолжаю, пока не срубит снова. И кругом весь цикл, с той лишь разницей, что, проснувшись, я умираю от головной боли с дикого бодунища, а потом ничего, отпускает. Скулы становятся колючими, расстёгнутая рубашка болтается измусоленной тряпкой, и я, кажется, воняю, как перегревшийся на солнцепёке боров. Не уверен, потому что вообще почти запахов не чувствую, вкуса особо тоже. Только медленно наступающую на организм интоксикацию до стадии опьянения. И так круто ощущать чёрной дырой сосущее ничего внутри, а не весь тот ёбаный пиздец, который Кайлер умудрился поселить у меня в грудной клетке. Хер с тобой, детка. Мне насрать. Абсолютно точно как и на то, что бутылка, горлышко которой сжимают вялые пальцы, почти пуста, а я не нахожу в себе сил, чтобы оторвать задницу от мягкого – очень мягкого, лично проверял рожей – ковра в гостиной у Джека. – Может, пожрёшь? – Останавливается рядом и, сложив руки на груди, легонько толкает меня в бедро босой ногой. Здесь, увы, солидарность не сработала, и я вынужден один планомерно уничтожать запасы его бухла. Почти сплошь высокоградусная дрянь, и, как-то незаметно для себя отвыкнув, пьянею непростительно быстро. Отрицательно мотаю черепом и протягиваю ему бутылку, демонстративно помотав ей из стороны в сторону. Пребываю сейчас в том пограничном состоянии, когда организм вроде бы начинает очухиваться, сознание проясняется, а череп вот-вот взорвётся от боли. Не хочу. – Ещё. – Уже хватит. Прищурившись, смотрю на него снизу вверх и на мгновение воображаю себя бомжом, выползшим на свет божий из своего подвала только затем, чтобы выклянчить немного мелочи и снова убиться в хлам. – Решил поиграть в мамочку? Слушай, а ты, часом, не пидор? Хмыкает и присаживается рядом со мной, лопатками подпирая пустующий стеллаж. – Сколько лет этой шутке, Рен? Мотаю башкой и действительно пытаюсь вспомнить, сколько же. Пять или все десять? Пошло же вроде со старшей школы, нет? – Вечность минимум. А я вот, оказывается, пидор. Якобы сочувствующе хлопает меня по плечу, а я грустно заглядываю в узкое горлышко бутылки. Ожидаемо не нахожу там ни спиртного, ни Нарнии. – Скорее слишком самовлюблённая задница. И ты же не отказывался от сисек? Растерянно мотаю башкой, и, судя по ощущениям, кто-то невидимый хлещет меня по щекам. Иначе почему всё поплыло и теперь мудрёно закручивается, сливаясь в правый угол? – Тогда шанс всё ещё есть. Криво хмыкаю. Ага, как же. – Да ни хуя там уже нет. Мелкий пиздюк сломал мне голову. Залез в череп и!.. – Развожу ладони в стороны и имитирую хлопок. Настоящего мой мозг явно не переживёт. – И? – И? Да ни хуя. Погоди, пропьюсь и вышвырну его к собачьим хуям. – Не слишком много хуёв для одного предложения? – Отъебись, Джек, иначе я вспомню, как страстно ты вылизывал гланды Сая в прошлом месяце. И в позапрошлом, и… – Да понял я. Заткнись. Сосредоточься на Кайлере. А что "Кайлере"? Что, блять, с этим Кайлером? Втайне я даже надеюсь, что вернусь домой, а его нет. Никогда не было. И всё это только наваждение, временное помешательство, вызванное чрезмерным содержанием алкогольных паров в организме. Одна большая галлюцинация. Нет его. В городе. В моей жизни. В херовой Вселенной. Только вот подсознанию не прикажешь, и я снова вспоминаю. Изодранные руки. Круги под глазами. "Не помню". Затылок начинает противно ломить, словно прессом давит. Пока ненавязчиво так, будто примериваясь, постепенно увеличивая давление. Ладонь Джека проходится по моим плечам и замирает, легонько сжав сзади за шею. Прикрываю глаза. Приятно. – Это запрещённый приём, ублюдок. Не ведётся на подначку и продолжает гнуть своё: – Ты его и пальцем не тронул. Так и стоит перед глазами. Кого там было бить? Как ещё пощёчиной не зашиб. – Ещё как тронул. – Не еби мозги, Рен, ты прекрасно знаешь, что он этого не хотел. Бесишься, потому что ни хера не можешь сделать. Даже уебать ему не можешь. Что? Я начал глохнуть на фоне буйствующего алкоголизма? Выжидающе на него пялюсь и, как мне кажется, саркастично поднимаю бровь, но и то, что мою рожу просто косит, исключать не приходится. – Поясни-ка. – Не включай дурочку. Ты поэтому ничего и не рассказал, да? Мальчишка не шизик, он просто воображает себя кем-то другим время от времени. И этот кто-то… Морщусь скорее от собственной тупости даже. Морщусь, вспоминая, каким занятным это казалось, когда он использовал меня вместо дилдо. МЕНЯ, а не первые неотказавшиеся повеселиться яйца. – Решает проблемы, прыгнув на ближайший член задницей. Я в курсе. А кто-то хорошенько покопался в "Гугле", да? Должно быть, я что-то всё же ляпнул в несознанке. – И тебя не напрягло? Разумеется, меня не напрягло! Я едва ли вообще увидел какую-то проблему. Думал, что… А кого сейчас ебёт, что я думал? Кайлера? Джеки? – Мне было похуй. – Он даже не помнит. Защитный механизм, знаешь? Когда я нашёл его, он едва ли соображал, что происходит. – Тогда я тоже его не помню. Защитный механизм, знаешь? И что-то он не выглядел потерянным, когда прыгал сверху. – Это было не настолько кошмарно, чтобы отгораживаться? – Да иди ты со своими "было", "не было". – Ты реально не догоняешь, что происходит? Очнись, Рэндал! Ты бухаешь третьи сутки, потому что кто-то другой попользовал мальчишку, которого ты держишь рядом только ради траха. Платишь за учёбу и поехавшую мамашу. Одеваешь и кормишь. Таскаешь с собой на репетиции. Да ты… Неловко замахиваюсь, едва не заваливаюсь на бок, теряя равновесие, но всё-таки попадаю в цель. Кулак проходится по его носу, но вовсе не так сильно, как мне бы хотелось. – Захлопнись! Усмехается, потирая переносицу, и ухмыляется, гад. Ухмыляется так, словно только что трахнул загадочную Мону Лизу. – Ты влюбился. Бутылка находится тут же, но запустить не успеваю, слишком херово работают рефлексы. Перехватывает за горлышко и отнимает. – Меня тащит с его рожи, ясно тебе? Натурально паникую, ощущая, как накрывает подкравшийся сушняк, и мыши, опять эти конченые мыши, копошатся у меня в черепе. Перебирают лапками суетливо мелькающие мыслишки, хватают их, структурируют, укладывая в рядок, и меня прошибает холодный пот. Прошибает оттого, что картинка складывается. – Хуёво пиздишь, когда синий. Сглатываю слюну, явственно отдающую привкусом желчи. Шарю вокруг себя, пытаясь раздобыть пачку и поскорее затянуться. Тщетно. Пустая. – И давно ты пришёл к этому заключению? Поднимается на ноги и осматривается. Должно быть, тоже считает получить дозу никотина острой необходимостью. Находит на длинной полке под здоровенной, но уже пылью покрывшейся плазмой. Того и гляди паутиной зарастёт. Прикуривает, демонстративно затягивает и, нагнувшись, помахивает белой дымящейся палочкой у меня перед лицом. – Трезвеешь? Это всё упоминание его имени? – Иди-ка ты на хуй! И дай сюда! Не сопротивляется, легко отдаёт мне сигарету, и первая затяжка просто божественна. После второй начинает противно скрести в пересохшем горле. Третья – и хочется сожрать эту дрянь вместе с фильтром. Виски ломит, да так, что, кажется, слышу треск. Ненавижу его сейчас. Ненавижу всей душой этого долговязого патлатого придурка, вздумавшего поиграть в психоаналитика, со свойственной ему деликатностью разворотившего мне половину грудной клетки. Залез внутрь вместе с башкой же, растравил свежий шов, который я тщательно заливал алкашкой все эти дни. Ненавижу Кайлера. Настолько, что дотянуться только бы – и тонкие стенки пропитались бы хрустом его костей. Сейчас хочется. Хочется, словно снова только что всё это пережил, словно отмотали назад, и я имею полное право сделать всё по-другому. Имею право размазать его лицо по тёмному паркету, а после, утащив в ванную, утопить, затолкав душевую лейку в воспалённый рот. Себя ненавижу тоже… Ненавижу за то, что Джеки кажется… Не позволяю себе додумать даже. Отсекаю. – Блядь! – Подскакиваю на ноги, с трудом удерживая равновесие. Тут же мутит, башка кружится, комната и вовсе перед глазами набекрень, но вроде бы успокаивается всё. Ты, блять, влюбился, блять, Рэндал. Ага. Да. Точно. – Дай мобильник. – Зачем? У меня нет номера твоей детки. – Мой сдох. Дай сюда. Давай, убедишься, что несёшь полную хуйню. Бредятину, лишённую всякого смысла. Мне похуй, Джек. Абсолютно похуй. На него. Его проблемы. Его мамашу. Его блядский диссоциатив. Или как оно там? Мне похуй! Настолько, что, залезая в телефонную книгу друга, я ищу порядком подзабытый контакт, которым частенько пользовался раньше. Подходит со спины и заглядывает через плечо. – Ты серьёзно? Игнорирую, притворяясь глухим. Хмыкает и отодвигается, пожимая плечами. Жму на кнопку вызова. – Тебя не отпустит, Рен. – Отъебись. *** Горстями набираю холодную воду и пытаюсь смыть липкий жар, словно ладонями обхвативший моё лицо. Не спасает. Не спасает от приступа панического страха, накрывшего меня, как незадачливого сёрфингиста коварным валом. Кран слишком низко над раковиной, чтобы, изогнувшись, засунуть под него башку. Ледяную струю бы на затылок. До ломоты и сведённых челюстей. До продирающего озноба. До… Судорожно сглатываю и, прислушавшись, улавливаю отголосок, обрывок низкого грудного стона. Тут же спазмом скручивает, и я в очередной раз склоняюсь над унитазом, цепляясь подрагивающими пальцами за раковину, в которую продолжает бежать вода, и меня выворачивает. Снова. Кажется, что буквально наизнанку, что вот-вот выблюю желудок и пару метров кишок до кучи. Опускаюсь на колени и, даже когда вроде бы отпускает, не могу подняться на ноги. Кое-как разворачиваюсь и, испытывая мерзкую, едва ли с чем-то сравнимую слабость, отползаю к стене, чтобы прижаться к ней. Повернуться в сторону двери, ощутить, как холодит висок, и… Наизнанку. Снова. Передышка, пара глотков воды из-под крана – и по новой. Следующий круг. Разобраться бы ещё, в чём дело. В том, что я всё-таки перепил и траванулся, или в том, что приехавшая девка вызвала у меня рвотный спазм. Не смог. Не смог повторить привычный, выверенный сценарий. Не смог взять тёлку и молча упереть её на гостевой диван Джека, забив болт и на хозяина квартиры, и его комментарии. Она красивая, с упругой грудью и выдающейся задницей. Но я не хочу. Не хочу разбить ей губы и сломать пару рёбер, не хочу крушить всё вокруг, а после доставать из ладоней занозы и зеркальное крошево, не хочу завернуть её в одеяло и, сотрясаясь от отвращения, от того, как на его место приходит больная, ненормальная нежность, укачивать её на коленях. Не хочу целовать в макушку. Не хочу обещать всё исправить. Не хочу касаться, прислушиваясь, объебётся что-нибудь внутри или нет. Не хочу даже думать о том, что натурально проблевался от ужаса, когда картинка всё-таки сложилась. Когда понял, едва ли не разбив лицо о фаянсовый ободок, так стремительно рухнув на колени, что попал. Теперь да. Теперь точно. Теперь не съебёшься назад. Теперь придётся хавать, расчищать завал погнутой ложкой, давиться всем этим. Давиться, осознавая, что не свернуть. Не сдать заднюю. Снова спазм выкручивает, и рёбра отдают тупой ноющей болью, стягивающей грудную клетку, за которой истерично бьётся опьяневшее от выброса кортиколиберина сердце. Трезвею окончательно и, убедившись в том, что блевать больше попросту нечем, тянусь, чтобы перекрыть воду. Встать пока явно не в моих силах. И в установившейся тишине явственно слышу, как Джек натягивает эту девицу. Снова мутит. Блять, ну за что? За что со мной так? Наверное, проклят. Проклят мальчишкой, который сейчас заперт в моей квартире. Проклят за всё то дерьмо, которое успел натворить за свои двадцать с переросшим в пятёрку хвостом. Проклят за мать, группу, суку Джейн и даже за Ларри. За каждую брошенную тёлку и пьяный, невнятный перепих. За каждый лишний вздох и разбитую тарелку. Всё припомнили. Скрипы кровати отчётливее. По нервам мне деревянными ножками елозит. Закрываю глаза и, наверное, в сто двадцатый раз представляю, как Кай елозил содранными коленками по шершавому деревянному полу. Как кончал в подставленную ладонь и усердно работал опухшими губами. Как… Со стоном нагибаюсь над унитазом и, кажется, в этот раз имею все шансы не пережить очередной приступ. Спазм перекрывает глотку, стискивает её и не даёт выдохнуть. Лёгкие сжимаются, а на глазах наворачиваются слёзы. Адские секунды длится. С трудом отпускает. Моё проклятие. Как теперь дальше? Тишину нарушает только приглушённый хлопок входной двери. Джеки не спешит вламываться со своим "я же говорил", и я очень благодарен за это. Собраться в кучу и вернуться к себе. Должен увидеть его, чтобы решить, что дальше. Решить, смогу ли. Смогу забить болт или смогу вышвырнуть. Смогу ли… Скручивает по новой, но в этот раз в голове почему-то крутится насмешливое "влюбился". Жаль, не выблевать.