Взрослый

      Дома никого не было. Мама работала допоздна, отец, видимо, тоже был сегодня занят. Это было кстати — даже думать не хотелось, как бы они отреагировали, узнав, что сын чуть не уплыл на тающей льдине в Финский залив.       Петька полез в душ, с удовольствием прогрелся под горячими струями, смыл себя ужас и позор сегодняшнего дня. После мытья захотелось есть, он переоделся в домашние шорты и футболку и побежал на кухню. Сунулся в холодильник: задвинув кастрюлю с супом, прошёлся по колбасе и сыру, наскоро пожарил яичницу из пяти яиц, запил все остатками холодного молока.       Теперь можно было звякнуть Серому, узнать, чего он обиделся, если надо — извиниться. Пусть скинет фотки, заодно расспросить, как это приключение смотрелось со стороны — если презентабельно, то можно и в Тикток залить. А что — красивый парень отважно путешествует на льдине в обществе ручного альбатроса! Ну, почти ручного.       Замок входной двери щелкнул, кто-то пришел пораньше. Петька вышел посмотреть.       Отец тяжело дышал, словно поднимался по лестнице. Он запер дверь, обернулся, оглядел Петьку с головы до ног, сел на пуфик у двери и закрыл лицо руками.       — Пап, ты чего? — аккуратно спросил Петька. Чутье подсказывало, что как-то отец узнал про его приключения, и сейчас грянет буря. Он сунул руки в карманы шорт, напустил на себя независимый вид и приготовился к обороне.       — Петь, ты скажи, может, у тебя болезнь какая, а? — тихо спросил отец, — может, ты не в силах с собой совладать, что тебе вечно надо пройтись по самому краю? Бывают же всякие там… — Папа сделал неопределенный жест рукой.       — Ой, бать, да ладно! — Петька стоял насупившись, разглядывал свои босые ноги.       — Может быть, тебя кто-то туда толкнул, сынок? Может, ты упал случайно? Прогуливался, знаешь ли по набережной, налетел легкий ветерок, и тебя сдуло на лёд? — сарказмом папины слова уже вовсю сочились.       — Никто меня не толкал. — Петька дернул носом, — не надо вот так ядовито...       — А что же тогда остается, Петь? — перебил отец. — За каким, мать твою, лядом ты туда полез, можешь ты мне объяснить?!       Лицо у отца покраснело, глаза, как всегда, когда он сердился, раскрылись широко, того и гляди выпадут.       — Ну, сфоткаться. — Буркнул Петька. Оправдываться было неловко. Нужные слова в голову не шли — может потому, что отец подловил его внезапно! Вот если бы было время подготовиться, придумать что-то, он бы не мямлил.       Отец молчал. Только пыхтел, как паровоз.       — Пап. Ну, глупо получилось. Я понимаю. Но ведь все нормально! Я ведь не погиб!       На последних словах отец как-то странно пискнул, а лицо его, красное, как клубника, стало приобретать лиловый оттенок.       — Ну, сглупил я, пап. — Петька вспомнил, что повиниться — лучшая тактика. — Не подумал.       — Так от глупости, Петь, средство-то есть хорошее! Честное слово, отличное средство! — Отец стал проворно расстегивать и вынимать из штанов ремень. — Мне знаешь, как хорошо помогало, сынок?       Петька сделал шаг назад, уперся спиной в стену, замотал головой:       — Ты ведь обещал, пап!       — Обещал, Петь! Сам помню, что обещал! А что прикажешь делать? Нет, ты мне скажи, мне-то что делать, когда мне твой друг звонит со словами «Петю со льдины посреди Невы сняли!» — пояс отец держал петлей и тряс им, словно рисовал в воздухе знаки вопроса. — Ну, будь тебе, сынок, десять лет, я бы понял! Любопытство, азарт мальчишечий! Но в пятнадцать-то? Надо же с этой глупостью что-то делать, а?       Руку с ремнем отец опустил так резко, что Петька едва успел увернуться. Ремень просвистел в сантиметре от бедра.       — В следующий-то раз, сынок, тебе откуда прыгнуть надо будет для Тип-топа твоего? — отец снова стегнул, но Петька кинулся ему под руку и прошмыгнул мимо. Папа махнул ремнем вдогонку, не переставая истерить, — а может сразу голову куда-нибудь пихнешь, ради эффектного кадра?       Петька рванул по квартире, то и дело оборачиваясь — отец настигал с ремнем наперевес. Разбежаться было где — коридор широкий, просторный. Мама, когда ремонт делали, всё повторяла слово «минимализм», всю лишнюю мебель на дачу тогда свезли — места свободного стало много. Из коридора погоня перешла в кухню, там по кругу, потом обратно.       Отец за Петькой не поспевал, он брал не скоростью и не маневренностью — тут перевес был на Петькиной стороне, — а мощью и габаритами: все норовил подловить сына в узком месте, но юркость Петькина на адреналине возросла необычайно. Он выворачивался там, где, казалось, и блоха не проскочит, отец ремнем махал, целя пониже, да всё вхолостую. В гостиной погоня долго шла вокруг стола, пока отец, заревев как медведь, не сдвинул его в сторону. Петька нырнул под стол, чудом не получив все-таки по заднице, выскочил с другой стороны и побежал, не разбирая пути, в спальню родителей. Там, наконец, преследование завершилось — он запнулся о напольные весы и растянулся на кровати, отец тут же сцапал его за ногу, потянул и выволок на середину постели.       Брыкался Петька отчаянно. Пару раз Иван Петрович получил босой ступней сорокового размера по круглому пузу, но в схватке победил: сын был скручен, уложен животом на колено, а вторым коленом прижат так, чтобы не лягался. Ремень, выпавший из рук в процессе борьбы, лежал далеко, возвращаться за ним не хотелось.       Иван Петрович перевел дух, утер свободной рукой пот со лба. Петька шипел: «Пусти!» и «Попробуй только!», не переставая вырываться и кидая на отца гневные взгляды.       — Ничего, Петь. Ничего, сынок. Значит, так надо. Пусть лучше я возьму грех на душу, чем ты, дуралей, угробишься! — шорты Петькины он спустил вниз, заголив белую задницу, за ремнем было не дотянуться, а тапок лежал рядом.       Хлопо́к вышел громким и звонким — ремнем было бы тише. На Петькой попе тут же вспыхнул след — аккуратный и четкий, как оттиск подошвы. В другой раз Иван Петрович испугался бы и сбавил обороты, но сейчас злость на мальчишку и его безрассудство подсказывали, что так и надо!       — Когда же ты перестанешь в топку лезть, а? Когда же ты, дурачок, хоть немного начнешь наперед думать?       Шлепки как град сыпались на Петькину задницу. Тот в ответ пыхтел, вырывался, но голос не подавал. После восьмого, звонкого как выстрел, удара тапок из рук отца выпал, он наклонился подобрать, и тут же из глаз брызнули слезы. Иван Петрович вытер лицо рукавом, бросил взгляд на Петькин зад — краснело весело, но хотелось добавить — пусть мерзавец прочувствует! Резиновая подошва ещё раз десять опустилась на тощую попу. С каждым шлепком раздражение и страх отпускали, стало и мальчишку жалко, и за сцену неловко — подумать только, гонял родного сына ремнем по всей квартире, как какой-то домашний тиран.       — Петь? — отец держал руку на узкой Петькиной пояснице, не давая вывернуться, — долго ты себя как дитя неразумное будешь вести, а? Когда ты, черт возьми, поумнеешь?       Тапок Иван Петрович бросил на пол.       — Ведь у нас с мамой дороже тебя никого нет! Ведь ты же угробишь нас когда-нибудь, если сам не угробишься!       Петька молчал, уткнувшись в пушистое покрывало. Отец оглядел пунцовую задницу — следы от тапка темнели на ней полумесяцами, как диковинный орнамент. Петька, почувствовав, что экзекуция закончена, опять дернулся, и переполз с папиных колен на постель.       Иван Петрович закрыл лицо руками. Жалко было сына, дурака. Жалко было себя — когда услышал от Сергея, что Петька выкинул, опять заныло в груди, опять стало так страшно, что ноги не держали, — как домой добрался, непонятно. Стыдно было за свою ярость. Стыдно было, что сына любимого бил — ведь сколько раз себе клялся, что пальцем больше не тронет.       Петька лежал рядом, сопел и тихонько всхлипывал, зад он прикрыл ладонями. Футболка задралась почти до подмышек, шорты болтались у колен. Тощее Петькино тело на синем покрывале казалось совсем бледным — он и так плохо загорал, всегда шёл веснушками, а уж к весне становился белым, как простыня. Отшлепанная попа краснела, словно чужая. Иван Петрович придвинулся поближе, осторожно погладил сына по голове. Тот лежал не шевелясь.       Волосы на Петькином загривке были мелкие и волнистые, как каракульча, на тонкой шее они редели и мельчали, превращаясь в пух, и дорожка из этого мягкого пушка уже спускалась ниже — к плечам, а там исчезала. Иван Петрович вспомнил, что раньше, когда Петька был совсем маленьким, у него и на спине между лопаток тоже был этот светлый пушок. Когда он исчез? Лет в семь.       — Петь? — папа ласково перебирал волосы на его затылке, — ну вот что мне с тобой делать?       Петька шумно выдохнул в покрывало, потер задницу. Повернулся к отцу спиной и натянул штаны.       — Куда собрался-то? — позвал Иван Петрович, — поговорить надо.       Петька, хоть и поморщившись, сел на кровать, и у отца от сердца отлегло — боялся все же, что перестарался, и боялся, что опять за сыном, теперь уже обиженным, бегать придется. Он сел поближе, обнял Петьку за плечи:       — У тебя усы растут! — заметил Иван Петрович, — Совсем взрослый, а все по попе лупить приходится!       Петька шмыгнул носом и вдруг разревелся: крупные, как бусины, слезы посыпались на мятые шорты. Он дернулся, но папа не пустил.       — Прекращай, Петь. Не так уж тебе и больно.       — Больно! — Петька выкрикнул обиженно, хлюпнув, утер нос рукой, — нет у меня никаких усов!       Отец улыбнулся.       — Я тебя люблю, Петь. Я за тебя боюсь до чертиков! Пожалей нас с матерью, а?       Всхлипывания прекратились. Резинка с пучка на макушке соскочила, и разноцветные пряди разлетелись по Петькиной голове во все стороны, как растрепанное гнездо. Иван Петрович прижался к этому гнезду щекой:       — Ты замечательный, Петь! Самый лучший! Только не надо вот так... рисковать. Пожалуйста!       Где-то в кармане Петькиных шорт раз за разом тихо тренькал телефон — приходили сообщения.       — Ты обедал? — спросил Иван Петрович.       — Обедал.       — Суп ел?       — Нет.       Отец вздохнул. Поцеловал Петьку в макушку и пошел на кухню. Петька собрал челку в пучок, затянул резинкой. Достал телефон. На экран высыпала гирлянда сообщений от Серого:       «Пит, прости, что сказал»       «Прости, пожалуйста!»       «Я думал ты утонешь»       «Дядя Ваня очень злится?»       «Ну прости!!!»       «Тебе попало?»       На смазанной фотке в конце переписки где-то бесконечно далеко от пристани, среди темной воды, на крошечной льдине стоял перепуганный насмерть пацан. Еще чуть-чуть и он пойдет ко дну.       «Знаешь как я испугался??! А тебе наплевать!!»       «Здорово попало, Пит? Ну прости!!!!»       Петька посмотрел на фотку. Вздрогнул и набрал в ответ:       «Да ладно, все норм :)»