Миндаль

Знакомые серые массивы обволакивают всё восприятие Гласса: сырость старых, потрёпанных временем каменных стен, аромат гнили, тухлости и смерти, витающий в воздухе волшебным парфюмом, паутина, пыль, грязь, трещины, осколки и всепоглощающее уныние, крепко впившееся в узкие проходы замка. Он давненько не бывал в северном крыле огромного дворца — впрочем, он не бывал вообще нигде, кроме главного корпуса, как того и хотела мать. Двадцать лет назад здесь была жизнь. По коридорам маршировали горничные и дворецкие, ровным строем возвышались полотна с их вечным символом — миндалём, в витражные окна разноцветными лучами пробивался свет. Тепло наполняло всё бытие их цветущего существования. Теперь же он в гордом одиночестве бродит по развалинам былого величия их семьи, старается не споткнуться об очередной труп крысы, развалившейся посреди дороги, с несколько удивлённым взглядом изучает заросли вредоносных растений, пробившихся с улицы. Похороненное аристократичное прошлое лёгким зудом отдаётся в животе, заставляя поёжиться от того, каким далёким теперь видится сияющее звонким золотом прошлое их клана. В его руках — декоративная урна, прелестная, безусловно, с изысканным орнаментом и мудрёными ручками, высеченной продолговатой миндалиной, подчёркнутой аккуратным слоем позолоты, и прахом матери, бережно утрамбованным им самим. Гласс провёл церемонию похорон по всем традициям. Лично омыл её старческое тело, нарядил в погребальное платье, спрятал сухой старческий лик под шёлковой вуалью. В его мыслях было украсить её голову диадемой, но он предпочёл спрятать ту в надёжном местечке: сохранить реликвию ему показалось выгоднее, чем уничтожить; он рад, что матушка не застала это кощунственное решение. Гласс сжёг вместе с ней свои переживания о грядущем будущем, даже позволил себе пустить пару слёз, не столько из-за факта её кончины, сколько от счастья наконец-то лишиться тяжкого бремени, взвалившегося на его плечи. Он горячо любит её, разумеется — в конце концов, он единственный остался с ней спустя эти годы, верный проклятию, которое она нарекла на их род — но сейчас, когда ему пошёл третий десяток, мужчина утратил надежду на то, что её силы вообще сработают. Его губы не покидает покладистая улыбка верного, покорного служителя их рода. Он лично избрал этот путь, решил остаться с обезумевшей от потери ребёнка женщиной, с радостью на протяжении всех долгих лет слушал об успехах своих сестёр, не позволяя себе раскрыться как полноценному охотнику. Нет, в его теле, разуме, душе не осталось и толики сомнений, что сейчас, шагая по шатким ступенькам к скромной арке, ведущей на улицу, он поступает правильно. Его сёстры пошли по пути сомнений, он положил свою жизнь на кон, что проклятие матери сработает. И поэтому младший сын Хуллад улыбается — ему не остаётся ничего другого. Гласс осторожно толкает железную дверцу, ржавую и сыпучую. Та со скрипом еле-еле поддаётся, и он полной грудью вдыхает запах свежего воздуха. Арома затхлости и смерти сменяется сухостью и холодом. Под покосившейся ивой, рядом с мутной, грязной водой озёрца, там он встаёт и любуется балконными этажами, обступившими внутренний дворик. Трещины причудливым узором прогулялись по стенам, им аккомпанируют вьющиеся кустарники, впившиеся в перила. Гласс не может сдержать блаженной улыбки, наблюдая, как под порывом ветра кротко шатаются ветви ивы; в детстве они с сёстрами часто старались вскарабкаться по твёрдому стволу и залезть на второй этаж, всё под обеспокоенные увещевания заботливых нянечек. Сейчас дерево наклонилось ближе к водной глади, несколько прядей окунулись в погань. Всё обрело жёлто-коричневый оттенок, лишилось своей радужной наружности и аккуратности. Однако он не обращает на это внимания. Гласс садится на колени и мягко укладывает урну в рыхлую землю, почти что прячет остатки матери, закапывает баночку старательно, присыпая ту землёй почти что гладит, не теряет улыбки на лице. Спокойное ночное небо приятно ласкает душу, наполняет ситуацию некой меланхоличной романтикой, с тусклыми звёздами и ровным кругом луны, выписанным на небосводе. Как прекрасно, что она упокоилась именно в сумерках — при свете дня наблюдать за этим было бы уныло. Он поднимается и обещает проверить весь замок. В последний раз подставляется под милость прохладного ветра, позволяет гулу в ушах занять весь разум, пытаясь унять нотки тревоги; выверенная симфония играет в его сердце и не даёт сосредоточиться. Дело в том, что когда матушка пообещала наречь проклятие и создать свою мёртвую дочь заново, она не уточняла, где именно появится новый член их семейства: Гласс пытался выяснить у неё, упоминал все возможные места, от родильной палаты, до подвалов с тюремными кабинами, перечислял даже адреса вне их земель, но ответа не последовало. Хуже того, она не удосужилась рассказать, как именно будет «создана» та самая дочь. Мужчина уже прошёлся по северному крылу, и никаких детей не обнаружил. В ближайших уголках западного ответвления, не столь масштабного как остальные секции замка, он не ощутил и следа чужой ауры. Эти стены не впитывали человеческого тепла уже два десятка. Сегодня ситуация не поменялась. Через башню Гласс поднялся к смотровой площадке, минуя шатающиеся на ветру ошмётки тканей знамён. Тёмно-серые стены огромного комплекса родового дворца величественно возвышаются на холме, окружённые ровным строем мрачных деревьев — в лесу, разделяющем их дом и цивилизацию всегда было непривычно тихо, спокойно, подозрительно расслабленно — хотя, в действительности, сейчас все крылья, кроме южного, заброшены; предоставлены во владение всем желающим охотникам за сокровищами. Любопытство нередко приводит их сюда в поисках реликвий, катакомб. Гласс осознанно бросил некоторые фамильные регалии им на растерзание, предпочтя ревностно охранять лишь ту площадь, в которой он до сих пор живёт. Даже в ближайшем к ним городке, в который он частенько заглядывает, стоит древний каменный столб — местная достопримечательность: на нём высечены строки, извещающие о владении его семьёй этой местностью, покровительстве над благочестивыми жителями и их защите. Это, разумеется, было актуально несколько веков назад. Для охотников повесили новую дощечку, свеженькую и приметную. Надпись на ней гласит: «Замок Хуллад доступен для исследования каждому заинтересованному охотнику! Северное, восточное и западное крылья дворца открыты для изучения и добычи сокровищ. Внимание: посещение южной части замка категорически запрещено и карается смертью за нарушение установленных границ». У Гласса не было намерения скрывать факт тяжести наказания за проникновение в оставшуюся жилой часть дома. Равно как и не было и толики желания пощадить умолявших о прощении охотников. Протискиваясь сквозь узкий проём между пластами стен, Гласс спускается на лифте во двор, к тропинке, ведущей к южному крылу замка. Отчего-то появилось липкое, гнусное впечатление, будто бы ребёнку следует появиться там же, где сестрёнка и умерла. Мужчина ежедневно минует парадные двери холла, он знаком с каждым изгибом тонкой ручной работы по деревянным створкам и железным задвижкам, он гуляет по мелкому рассыпчатому камню и устраняет сорняки, рвущиеся наружу, он с любовью и вниманием относится к декоративным клумбам, украшающим тропинки-лабиринты, он убивает любого, кто смеет приблизиться к усыпальнице семьи Хуллад, но он никогда не забывает сцены, однажды разыгравшейся перед ним в детстве. Ему уже как пару лет не чудятся ошмётки крови на затворках, а тело девочки не возникает в лунном свете блёклой дымкой сломанной фантазии. Однако Гласс не хочет видеть рождение сестры там же, где она погибла. Он чувствует, как россыпь мурашек хороводом танцует по его спине. В рассеянных звёздах ему чудится насмешка, а луна молча, осуждающе наблюдает, как его улыбка становится маниакальной, отчаянной и болезненной, сводящей щёки и скулы. Гласс счастлив; он по-настоящему счастлив, его переполняет невиданный коктейль эмоций из облегчения, смятения, стыда, радости и тревоги. Мать не солгала, она действительно сделала это. Под знакомыми парадными дверьми лежит ребёнок: лет десяти-одиннадцати, точно ровесница его сестры на момент её гибели. Гласс подрывается с места на дрожащих ногах — чёрный многослойный вороний плащ шлейфом, подобно тени, следует за ним, моментально поглощая девочку в своей массивности, стоит ему склониться над ней. Он боязливо проверяет пульс, вслушивается в биение сердца и контролирует ритм дыхания, чтобы убедиться в её живости. У неё лёгкий жар, пот, валяется она в скрюченной позе эмбриона, будто пытаясь защититься от чего-то. Он не тратит времени на изучение её внешнего вида, тут же подхватывает на руки и с лёгкостью уносит внутрь. Двадцать лет ожидания подошли к концу.

***

Ева не хочет просыпаться. Ева? Голова раскалывается на части, пульсация размывает все спектры чувств, и тело кажется таким далёким, таким неестественным и неродным. Она хмурится, непроизвольно хнычет, упираясь лицом в мягкую подушку, подминает руки под себя и тужится в попытке потянуться, размять заплывшие конечности. Туловище плашмя вжимается в матрац в знак протеста, и она позволяет себе утонуть в нежных волнах простыни. Мозг еле-еле начинает соображать, кусочки информации первостепенной важности проявляются на поверхности. «Как меня зовут?» — ответ прост: Ева. Ева?.. Нет, какого-то элемента не хватает, и девочка не понимает, какого именно. Почему всего лишь «Ева»? Разве не должно быть фамилии? «Сколько мне лет?» — пустота, легко заполняемая, но у неё нет ресурсов, чтобы закрыть эту дыру. Резкая волна паники глухим стуком ударяется о грудную клетку; странное ощущение, значительно контрастирующее с тупой апатией, встретившей её по пробуждению, такое пакостное, инородное, и, что ещё страшнее, инородное как далёкий родственник, прибывший из дальнего странствия на родину. Ей не хочется его видеть, но он уже ворвался в приоткрытые двери дома, бесцеремонно схватив её за шею. Ева устало крутит головой и с неизвестно какой попытки раскрывает заплывшие веки. Мир кружится в мутном танце, причудливыми движениями выстраиваясь в единую картину. И всё становится ещё хуже. Она не знает, где находится; это, очевидно, жилое помещение: просторная, немыслимо богато обустроенная комната, с высокими потолками, мебелью старинной, высеченной из дерева, с узорами виноградных лоз и позолоченными ручками, извивающимися в объятиях, стенами отделанными каменными панелями, белёсыми, с прорезями ярких красных и фиолетовых ручейков — первая ассоциация, возникшая у неё, оказалась связана с венами — пышными домашними растениями и кроватью, на которой она лежит. Ева уверена, даже если она не может вспомнить, как выглядит её родная комната, даже если все воспоминания сейчас похожи на пережёванную кашу: она не живёт здесь, её никогда не было в таком месте, и оказаться так просто тут она не способна. Страх подступающего осознания заставляет мгновенно проснуться, заставить тело напрячься до полноценного оцепенения от горького ужаса. Девочка пугливо осматривается из-под одеяла, озирается себе за спину и не замечает никого, лишь яркий диск луны, скромно подглядывающий за ней через окно. Звенящая тишина давит на череп, вынуждает ползти к подножию ложа, и тихонько, как можно осторожнее выбраться из тёплого пристанища. Ей немного некомфортно от того, насколько выученными кажутся движения. Тихонько приземлиться на пол, дать глазам зацепиться за любое препятствие, которое предстоит обойти, крадущимися шагами наступать на плитки так, чтобы издавать настолько меньше шума, насколько это физически возможно. Ева делает небольшие паузы там, где камни смыкаются в полоске, ожидая от них какой-то реакции. Той не следует. И дело вовсе не в том, что ей до холода в животе жутко. Почему-то тело само помнит, как надо перемещаться во тьме, ей не требуется напрягать извилины в попытке подстроиться под обстоятельства. Неужели у неё уже был такой опыт? Тошнота подступает к списку симптомов нагло и бесцеремонно. Когда она почти достигла своей цели — двери, ведущей наружу — та раскрылась прямо перед её тянущейся ладонью. Весь мир моментально замер. Перед ней стоит мужчина. Высокий, но Ева уверена, что встречала и выше; на его лице улыбка — это первое, что она замечает: тонкая полоса губ, расплывшихся по лицу в радостном жесте. Он не выглядит молодо, линии морщин очерчивают кожу, но не таким мощным рельефом, чтобы она расценила его совсем стариком. Волосы платиновые, граничащие с сединой, аккуратным шлейфом свисают с правого плеча в низком хвостике, несколько прядей сбились и повисли по бокам его скул, создавая обаятельно растрёпанный вид. Он не производит впечатление опасного человека, несмотря на вытянутые, острые черты лица: во взоре серых глаз лежит душа нараспашку, подрагивающие брови передают светлое волнение и нетерпеливость, но твёрдая хватка рук о дверь говорит о собранности и не позволении самому себе терять концентрацию. Ева всё равно — о, она в этом не сомневается — становится белее смерти, застывает на месте, как статуя, и зажимается, притягивает руки к животу. Этот жест также кажется знакомым телу; пальцы впиваются друг в друга смертельной хваткой, ногти встревают в кожу с таким давлением, которое наверняка оставит следы, и боль нарастает, увеличивается, но девочка не разнимает ладони. Лишь стеклянными глазами таращится на мужчину перед ней, пока истерика окатывает ледяной волной. Страх, до этого служивший движущей силой, теперь начал тянуть на дно. Неизвестный человек первый нарушил молчание, заговорив. Он, стоит отдать ему должное, не стал приближаться к ней, продолжил стоять в дверном проёме, ожидая ответ на свой вопрос. Взгляд ребёнка не поменялся. Ева не поняла ни слова из того, что он пробормотал. Нет, проблема не в том, что он сказал это со сбитым дыханием и мягко надорвавшимся голосом. Язык, на котором он спросил — она его не знает. В черепную коробку скромно постучали потерянные воспоминания, и Ева их не впустила, но уловила, что она точно не знакома с этой речью, она не учила её и ранее не сталкивалась с таким. Она убеждена, что владеет более чем одним языком, но помимо собственного, родного, применить другой не в силах. И то, что сказал этот мужчина, для неё звучит как полная белиберда. К её ужасу, он повторяет, кажется, уже другой вопрос, с полными надеждой глазами пялясь на неё. Дно оказалось достигнуто и её ноги непроизвольно подкосились, заставляя осесть на землю. Холод бешеными пульсациями бьётся в теле, пытаясь вырваться наружу, и она скрючивается, вжимает голову в колени — пальцы теперь впились в скальп головы, совсем слабой хваткой от жгутов паники, и Ева не ставит под сомнение, имей она хоть толику силы в себе, сейчас бы руки рьяно тянули кудри волос, пытаясь вырвать их. Дыхание сбилось, лёгкие с трудом вбирают в себя кислород. Мир снова грозится упасть во мрак, гул в ушах оркестром перекрывает все мысли, рациональные и иррациональные. Собственное существование кажется сюрреалистичным, когда чужие ладони ложатся на её. Мужчина аккуратно, с непонятной для неё заботой оттаскивает слабые руки от головы, тянет на себя. Как тряпичную куклу поднимает с пола, заставляет опереться о своё тело, и Еве неуютно от того, насколько несложно тактильный контакт растапливает весь лёд в конечностях. Это не видится чем-то новым, вовсе нет, в коже присутствуют знакомые нотки ностальгии по прикосновениям, но сейчас, когда она оказалась в таком состоянии, столь банальный жест как поднятие её туши с пола становится феноменальным явлением. Она не должна поддаваться этому впечатлению безопасности, но противиться нет никаких сил. Мужчина подхватывает её под локоть, грациозно и внимательно, позволяет вжаться в своё плечо и медленно, так, чтобы Еве было посильно, выводит из комнаты наружу, иногда останавливаясь и даже присаживаясь с ней, стоит ей вновь потянуться к коленям в порыве сжаться в комок страданий. Проход по коридору чудится ей бесконечным. Ничего запомнить из дороги она не смогла; пока путь лежал и ей приходилось передвигать ногами по блестящему камню это казалось пыткой, но сейчас, сидя в светлом, просторном помещении, она убеждает себя, словно перемещение было моментальным. Ева склоняет тяжёлую голову к столу, подпирает лоб руками и туманный взгляд упирается в расплывчатый силуэт мрамора перед ней — она дышит неровно, часто, неглубоко, но достаточно, чтобы мир прекратил крутиться каруселью и онемение плавно стекло с туловища. Сердце стучит в рваном темпе, но его ритмичное рвение вырваться из грудной клетки постепенно прекращает давить на уши. Капельки пота собираются на затылке, спине, скользят по коже вниз и вызывают рой мурашек. Стук о стол теперь слышен отчётливо — Ева видит перед собой обыкновенный стакан воды, предоставленный мужчиной. Улыбка на его лице сменилась гримасой беспокойства и озадаченности. Он вновь говорит, в его голосе слышны тоска, бережность и забота, и узел в груди, так усердно ослабляемый отдыхом и восстановлением дыхания решительно завязывается вновь, в тот же миг обрываясь. Горячие слёзы тонким ручейком падают с глаз по щекам, Ева не издаёт ни звука, бесцельно вытирая те с лица, но они и не собираются останавливаться. Она закашливается, громко шмыгает носом и краснеет, не понимая, почему ей стыдно. Стыдно?.. Девочка очнулась в неизвестном месте, в настолько слабом и подавленном состоянии, что хочется вывернуться наизнанку, размять не только мышцы, но и внутренние органы, а память даже не улетучилась от неё — коварно спряталась на расстоянии вытянутой руки, дразня, но не раскрывая себя. И ей стыдно за то, что она не способна понять и дать ответ неизвестному мужчине, с непонятными намерениями и предысторией. Будто бы она виновата в происходящем. Ева захлёбывается в слезах, отчаянно вытирает сопли и едва выдавливает из себя: — Простите… Я не понимаю… Я вообще Вас не понимаю… — мужчина издаёт короткий вздох и замирает на месте. — Мне очень страшно, пожалуйста… — она не поднимает на него взгляд и съёживается, руки неосознанно тянутся к скальпу головы, когда его голос останавливает её. — Гласс, — Ева хнычет, сопит, кое-как набирается храбрости и глядит на него опустошённым, полным горечи взглядом, бурлящим сожалением и истерикой. Он же со спокойным лицом — только сейчас она замечает, как же ему идёт отсутствие улыбки на губах; даже если та придаёт ему дружелюбия и комфорта, его тонкое лицо видится куда более гармоничным в расслабленном состоянии — указывает на себя, коротко кивая. — Гласс. До неё не сразу доходит, что мужчина только что представился. Стыд сменяется смущением; до сих пор он не сделал с ней ничего плохого, наоборот — проявил недюжинную заботу в столь неестественных обстоятельствах, отчего-то заставляющую не насторожиться и испугаться, а поддаться внешнему виду обстановки, безопасной и безобидной. Ева честно старается не падать в эту ловушку, не сдаваться под напором эмоций, собственной инфантильности, но… — Ева, — как же жалко звучит её голос, хриплый от вставшего в горле кома, сбитый из-за неровного дыхания. Однако представившийся мужчина мягко улыбается, возвращает любезность на свой лик и задумчиво отводит взгляд, всматриваясь куда-то поверх неё. Девочка тянется к стакану с водой и выпивает тот взахлёб, в несколько громких глотков. Горло неприятно сжимает, но влага помогает отёку истерики плавно стечь, осесть куда-то на дно желудка и вновь утихнуть до следующего переломного момента. Гласс сидит с ней за одним столом ещё несколько минут, галантно протягивает салфетки и вовсе не возмущается, когда она сморкается, вытирает ноздри, в противовес всем его жестам беспардонно и неприлично. В груди у Евы формируется притуплённое, фантазмагоричное чувство, что это правильно — вот так молча сидеть рядом с ним, не мешать друг другу, наслаждаться неожиданной координацией их настроения. Ей немного странно насколько уютно быть в его обществе; она не может догадаться, дело ли в его всепоглощающем внимании, или же здесь вмешивается иллюзорная «аура» умиротворённости, нежным одеялом укрывающая её, захватывающая в свой мягкий плен. Он меняет ход ситуации сам, встаёт и протягивает ей свою руку. Его ладонь в шрамах, она подмечает это, потому что в голове моментально представляется картина собственных ладоней, покрытых белёсыми пятнами, происхождение которых она воссоздать в памяти не способна. В контраст с отметинами ухоженные пальцы выглядят слегка комично, обаятельно, и Ева благосклонно вкладывает свою руку в его. Гласс помогает ей встать и, как она догадывается, начинает вести обратно в комнату. Теперь у неё есть шанс осмотреться вокруг: он посетил с ней кухню, как ей кажется, здесь не положено есть на месте — то, что ребёнок изначально приняла за стол, будучи в бреду, оказалось сплюснутыми кухонными тумбами с бархатными барными стульями, весь этот «островок» расположен в самом центре помещения, окружённый такими же покрытыми мрамором тумбами, на вид дорогой и, безусловно, роскошной кухонной техникой; плитка на стенах миловидным узором складывается в пышные лозы, плетущиеся в паутину. Отчего-то оттенок красного у маленьких квадратиков формирует тревогу в груди. Коридор отличается таким же смущающим контекстом. Над мощными панельными плитами из тёмного, практически чёрного камня возвышается покрытие, отдалённо напоминающее своим рисунком сложное устройство венозных путей, бордовых, из-за угла падения света словно пульсирующих в стенах. Ева отводит от них взгляд и сосредотачивается на фигуре Гласса рядом. Гласс помогает ей лечь обратно в постель, предварительно открывает окно с любовным слуху лязгом металлической задвижки, напоследок поправляет лишнюю на кровати подушку, чтобы та не мешала Еве, и вновь оставляет её одну, во власти сна. Перед уходом кидает на неё ласковый взгляд и оставляет дверь приоткрытой — она находит в этом жесте знак, что у него нет намерения держать её взаперти. В эту дрёму она падает куда-более любезно, под тепло, возникшее на веках из-за плача.

***

Это полная катастрофа. Гласс не был готов к тому, с чем он сегодня столкнулся. Есть несколько моментов, с которыми он способен смириться. Во-первых, визуально Ева кардинально отличается от его погибшей сестры. Она выглядит меньше, но при этом пухлее Флёр; её круглые щёки придают ей миловидности и безобидности, и делает боль, ярко выраженную на её лице настолько инородной, что лязг в его груди до сих пор не унялся, что разнится с тонким, строгим лицом Флёр, вечно носящим наглую, нахальную мину, взращенную их матерью. Несмотря на то, что они обе разделяют зелёные глаза, те подчёркивают тонкости их душ в совершенно разных спектрах. Очи Флёр были наполнены ядом, который искрился и бурлил в моменты, когда её обижали, намеренно или нет; они пестрили безнаказанностью и вседозволенностью, и серые осколки в них больше походили на ртутные пятна. Во взоре Евы он не увидел ничего, кроме природной грусти, апатичного флакона из голубого и ментолового, как настойка, которую ты принимаешь, будучи на крае своей безжалостно меланхоличной жизни. Ему не нравится, что это настроение осталось в девочке и в те мгновения, где она расслаблялась и доверяла ему. О мелочах наподобие прямых седых волос Флёр и вьющихся русых Евы Гласс и не задумывается слишком глубоко. Во-вторых, она не владеет нен. Флёр смогла постичь силу своей ауры в восемь лет, Гласс прекрасно помнит тот день, восторг матери не достиг своего пика и спустя месяца после этого события. Ева же попала к нему в руки нетронутой, совсем неофиткой. Это не критично, однако и он, и его сёстры освоили нен до достижения десяти лет. С чем он категорически не согласен мириться, так это с тем гнусным фактом, что, кажется его мать не создала нового ребёнка; она откуда-то украла его. В первую очередь, язык. Гласса нельзя назвать заядлым путешественником, но это не мешает ему быть столько эрудированным, чтобы с точностью утверждать о несуществовании используемой ею речи. Это даже не мёртвый язык — он исследовал те в подростковом возрасте с няней, владеющей одним из таковых, и даже звуки, произношение, всё это сверхъестественно. Что менее очевидно, так это способ её появления. Она банально возникла из воздуха. Мужчина не заметил применения чужого нен — поэтому он и сомневался в эффективности и реальности проклятия матушки, никаких следов силы её ауры он не ощутил — и уж тем более не пропустил тот момент, когда её принёс на территорию некто извне. Ранее Глассу не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. Он спускается в свой кабинет полный сомнений и возмущённых претензий к собственной матери. Что происходило в её голове, когда она принимала решение творить подобную грязь? Потенциально украсть чьего-то ребёнка, чтобы вплести его в их не самую счастливую семью? Он догадывался — все они догадывались — что та любила Флёр больше них всех, горячее своего сына и первых трёх дочерей, и они также всеми своими душами отдавались заботе о ней, оттого потеря стала финальным звеном в расслоении их древа. Ему не понять горечь утраты своего ребёнка матерью, он и не стремится, но он пострадал от смерти младшей сестры, и преуменьшать собственную боль не планировал тогда, не собирается и сейчас. Решение матери вызывает в нём омерзение. К компьютеру он подключается подрагивающими от злобы руками. С помощью удостоверения охотника подключается к личной сети Хуллад — её установила пять лет назад Йарг, специально, чтобы связываться друг с другом напрямую, минуя все препятствия и минимизируя утечку приватной информации. Дополнительно для доступа к почте требуется особый код, сформированный символом на фамильном украшении. Каждому в роде Хуллад выдаётся ожерелье, плотной чёрной сатиновой полосой опоясывающее шею: на креплёном замочке висит рельефный миндаль из ювелирной стали, покрытый позолотой, позади которого выгравирован рисунок, индивидуальный для каждого из них. Этот знак читается только тем, кому украшение однажды подарили. Замысловатые линии в действительности представляют собой комбинацию цифр, которую они используют в личных целях. В их беседе последние разы указаны координаты, куда следует приехать для встречи, переводы денег от Йарг ему или сёстрам, и, в целом, царит прохладная нега беззаботности. Его сообщение ломает эту стабильность. Матушка создала ребёнка. Она сейчас в замке. Гласс замирает, делает малую паузу, настаивая собственное волнение в груди, прежде чем нажать на кнопку «отправить». Сообщение читают практически моментально.

***

Ева провела во дворце, как она выяснит позже, уже несколько дней. Только после очередной порции сна она поняла, что носит до жжения неудобные вещи, банально малые ей по размеру. Это не её одежда, как она подметила про себя позже — у неё никогда не было элегантного комплекта из ночной рубашки с рукавами «колокол» и мягкими штанами-панталонами кремового цвета; плечи скованны, раскрыть грудную клетку нельзя. Общение с Глассом крайне сомнительно сдвинулось с мёртвой точки. Они здороваются кивками, улыбаются — весело и нежно он, скромно и боязно она — гуляют по замку, там, куда ей позволяет совесть жестами попросить, и некоторые объекты, наподобие стаканов, дверей, мелких бытовых предметов, мужчина озвучивает на своём языке, проговаривает каждый звук, все гласные и согласные, и Ева старается повторить за ним. Выходит с натяжкой неудовлетворительно, но он всё равно одобрительно хлопает её по плечу, в попытки, достигающие отметки «удовлетворительно» даже восхищённо аплодирует; в первый раз когда он так поступил её тело пробрала неловкость, лишь после нескольких раз девочка прониклась, осознав, что Гласс делает так из искренней поддержки. Почему ранее она усмотрела в этом издёвку ей неизвестно. Слова, разумеется, едва ли сохранялись в её голове. Когда в очередной раз они спустились по лестнице одним угодным днём, Ева набралась решимости и потянула его дальше, завлекаемая любопытством при очередном взгляде на широкую, узорчатую арку, очерчивающую проход в широкий, длинный зал. И Гласс покорно повиновался её рвению, прошёлся с ней дальше. Они оказались в проходном помещении между секциями жилого крыла. Здесь, как в музее, аккуратными рядами расставлены пухлые кушетки с красной обивкой, на стенах развешены картины: Ева с жадностью впилась взглядом в массивные полотна, одетые в привычные взгляду позолоту и багряный румянец краски, в людей, написанных там. На некоторых Гласс указал, тут же называя имена. Сперва он махнул рукой на, как догадалась его «сестра», семейный портрет. Гигантское, но скромное в своей композиции изображение запечатлело его с родственниками. Ева сразу распознала его — он единственный мужчина на картине, тогда ещё молодой человек, с такими же седыми волосами, заплетёнными в косу, безумно длинными, стоит отметить, отращенными до бёдер. Рядом с ним стоит непомерно высокая, спортивная девушка, с мускулистыми руками, мощными ногами и подобными серебряными прядями, закреплёнными в замысловатой причёске; ещё одна женщина на картине представляется миниатюрной, тонкой, хрупкой куколкой, если бы ни наряд, у Евы бы сохранилось именно такое впечатление — облегающие кожаные брюки с золотыми пряжками на ремешках, закрепляющих наряд на талии, свободно лежащая на фигуре рубаха. Её зоркий серый взор вонзается в сердце, Ева непроизвольно изучает полотнище дальше, чтобы отвлечься от давления написанной незнакомки. По центру на кресле восседает седовласая дама в простом, оттого не теряющем шарма алом платье, с малышкой на руках — даже у неё седина! — и Гласс сперва обозначает именно женщину. Ева догадывается, что это его мать. Однако больше всего выделяется леди, оставшаяся с края композиции, всё равно привлекающая внимание на себя. Высокая, статная, с уверенным выражением лица, смелой позой и, что примечательно, рыжими, практически красными волосами, бурным пламенем уложенными на плече, развивающимися за спиной. Глаза — зелёные, как у матери, как у самой младшей в семействе. Гласс называет их по порядку, включая себя — это даёт Еве намёк на расстановку по старшинству: Йарг, Роза, Лайлак, он сам, и Флёр. Что она хочет узнать, но банально не имеет возможности спросить, так это причину отсутствия отца на картине. Впрочем, это не её дело. Дни протекают спокойно. Сегодня он провёл её в библиотеку. Ева никогда не встречала столь гигантских пространств, она не ставит это под сомнение. Грандиозное помещение в своих масштабах: два этажа, расстилающихся на несколько комнат сразу, второй уровень с балконом, витиеватыми лестницами из мрачного бордового дерева, и книгами, о, великим множеством переплётов и страниц, рукописей, спрятанных за стеклянными стеллажами, и аромат лака, бумаги, чернил, древности, знаний и мудрости врывается в её спектр чувств, сбивая с толку. Гласс провожает её к уютному местечку возле окна, по-джентельменски приглашает присесть за столик, и Ева с радостью утопает в лёгкости кресла, с двумя подушками, ласково подпирающими поясницу. С течением дней память возвращается плачевно медленно. Она уже успела понять, что это не её дом — не в масштабе места жительства, а в рамках существования в целом. Её не покидает зудящая колика, что она не принадлежит здесь, её ранее никогда не было на этом свете. И ничего поделать с этим девочка не может. Ева не представляет, почему её персона свалилась конкретно сюда, спросить об идеях Гласса также не имеет шанса. Он добр к ней, до каких-то нечеловеческих высот, учитывая отсутствие между ними малейшей связи. Он принял её в свой замок, и она жаждет разобраться в этом бреду. Ей страшно, боязно, она трясётся по ночам, просыпается от кошмаров, и хочет остановить эту карусель безумия. Для этого ей жизненно требуется выучить его язык. У него буквально вчера прошла демонстрация родной письменности; это иероглифы, безусловно, незнакомые, похожие на рисунки и каляки, но она тверда в своей идее, что ранее сталкивалась со схожими символами. Тогда Ева указала на текст, смущенно перевела палец на себя и склонила голову, изображая непонимание. Гласс каким-то чудом перевёл её жесты, кажется, поэтому приведя в библиотеку. Еве хочется надеяться, что это так. Когда он уходит за книгами девочка вжимается в мягкость своего сидения, неуверенно осматривая собственные ноги. Тело отчего-то представляется ей не то, чтобы чужеродным, скорее принявшим неестественную для себя форму. Она не сомневается в параметрах цвета волос и глаз, но конкретно фигура, которую она носит, именно здесь начинаются проблемы. У неё не хватает сил додумать, почему такая щекотка в груди мешает, но она уверена, что однажды до неё дойдёт. Сквозь бурный ход собственных мыслей до неё доносится эхо шагов. Этот звук отличается от стука каблуков Гласса; его поступь мягкая, практически невесомая. Нынешний шум резкий, твёрдый в своём стремлении заявить о себе, надменно обозначить собственное присутствие. Весьма успешно: Ева поднимает взгляд в сторону возникшего человека, и млеет от фигуры впереди. Ей на встречу марширует Йарг. Красная грива, массивным следом плывущая позади, в такт её ходу, строгая осанка, широкие плечи и приподнятый подбородок, взгляд мутных зелёных глаз сверху вниз; она выглядит значительно старше своего возраста на картине, но это пошло ей на пользу — зрелость придаёт ей властности и стати, закреплённых в рельефных суровых острых чертах лица, в свободе движений, элегантном костюме, выглаженном комплекте и массивном плаще с меховым белоснежным воротником. Еве страшно в её обществе, боязно, что она сформирует своё мнение в сторону брезгливости и презрения к своей персоне. Она выпрямляет спину, но не поднимает головы, скромно следит за женщиной исподлобья. Йарг подходит к столу вплотную, нечитаемый взор оценивает Еву с ног до головы, но лицо не выражает ровным счётом ничего кроме холода, когда она присаживается в кресло напротив. Ева готова провалиться сквозь землю.