Во власти зверя

      Когда зверь утаскивает Бервика, Берта придумывает молиться — а что, ей можно, баба как-никак, хоть так сразу и не скажешь. Полбашки у ней выбрито, скула вся в шрамах, а нос и вовсе похож на тезпадамово яйцо.       Ну да с рожи не воду пить — в койке Берта неутомима, в бою горяча, балаболит лишь по делу, а больше Джарвису и не надобно.        — Благословенны те, кто встают против зла и скверны, — шепелявит Берта. Левый клык у ней в пасти шатается — едва не выбили в драке в «Покусанном дворянине», когда они на радостях отмечали Кадашев заказ. И двух седмиц ведь с того проклятого дня не минуло, а кажется, что тыща.       Джарвис сплёвывает сквозь стиснутые зубы, покосившись на обступившие поляну кедры.       Проверяет настороженные арбалеты и натянутую меж ними леску.       Пробует рукою хищные стальные пасти капканов — здоровенных, с такими впору на бронто ходить.       Глядит на наспех сложенный погребальный костёр.       Барук, Эдвин, Джеральд, Бервик… Четверо лучших его ребят, что с самого Пыльного города с ним были, с низов карабкались, выгрызая себе место на поверхности, вместе с ним небо впервые увидали, белое такое, жидкое и прозрачное, будто чистейший самогон. Красивое. А вот такое, как здесь.       И вот для чего это всё было? Чтобы издохнуть вот так, от зубов и когтей полосатого чудовища, будто скотина последняя?       Джарвис кашляет, прочищая горло, и вновь тянется за пойлом. Проклятая тварь отрезала их от ручья, но эля ещё в достатке.       Знал бы, чем всё обернётся — правдами и неправдами отбрехался бы от надушенного гада, достал бы шкуры у перекупщиков, да из своего кармана заплатил бы. Чай, не впервой.       Хартия — она ошибок не прощает.       Ничего, выберутся.        — Сохрани нас Создатель и Невеста Его Андрасте, — продолжает Берта и морщит лоб. Наверное, хочет произнести церковную хрень верно, как в детстве, когда с мамашкой да сестрицей ходила к заутрене или ещё куда. Берта о той своей жизни, до Хартии, говорит мало и неохотно, только когда дрянного пойла налижется. — Услышьте плач детей своих! Поразите же зверя и низвергните его обратно в бездну!       А красивый у бабы его голос — заслушаешься! Иногда. Сильный такой, глубокий, почти девичий. Таким бы голосом в театрах орлейских петь, а не в тавернах сквернословить.       Уважают ребята Берту — даром что баба, даром что в койке старшого — его, Джарвиса, то бишь — дрыхнет, да правой рукою по праву зовётся.       Ишь ты, и сейчас прониклись-подхватили — кто Камень славит, кто Создателя, кто портки Андрасте, да только чушь это всё нагова.       Джарвис не верит ни в Камень, ни в Создателя.       Верит в добрый арбалет и в заточку в печени.       В пудовый кулак и в кружку крепкого пойла.       В подколодную хартийскую удачу и в звонкую монету.       Впрочем, монета-то их и сгубила. Круглая такая, золотая с зелёным отливом — а вот как глаз зверя того, будь он неладен.

***

       — Присаживайся, зверолов, я угощаю. Один раз живём, верно?        Элрик Кадаш — глава ферелденского отделения Хартии — вертит в холёных пальцах контрабандный золотой и говорит-говорит-говорит. Ладно, складно, будто добычу скрадывает. Голос у него мягкий, дублет бархатный, усы — смоляной щёткой, а глаза тоже чёрные и масляные, как икра. У ног его лежит полосатая звериная шкура, слуги наигрывают вальс, а в любовницах он держит целую людскую отступницу из столицы, жеманную такую, тонкую и размалёванную.       «Покорнейше прошу», «премного наслышан», «лучшего вина нашему лучшему охотнику за мехами»…       Дурак бы, может, и купился, да вот только Джарвис не дурак, хоть и с грамотой лишь недавно сражаться закончил — Берта подсобила. Знает он, что Кадаш не только с людскими знатнюками балакать горазд — умеет и глотки резать, и пальцы ломать, и языки развязывать. А если что не по нраву ему придётся — тот час же прикажет бабе своей бить виновного молниями до смерти, чтоб крик с вальсом мешался, а самому в то время куропаток в меду жрать, наблюдая. Нравится ему так.       А вот Джарвису — не очень, и по спине его течёт предательский пот. Хотя он и не обгадился нигде. Ну, вроде как. А что? В общак не лез, пушнину на сторону не гнал, своих не резал, если по приказу только. Да только всё равно хреново ему, неспокойно — а вот как тогда, в шестнадцать, перед тем как впервые словил он перо под рёбра в переулке Пыльного города.        Потому Джарвис молчит, не зная, куда деть руки, и пялится на подозрительное тёмное пятно на ковре.        — И как тебе славный город Денерим? — тянет Кадаш, кивая на окно, за притихшие серые улицы.        — Жарко здесь скоро будет.       Орлейцы не сдадут город без боя — а значит, королю Мэрику придётся сравнять свой дом с землёй.       Странно, что Кадаш ещё тут, ест, пьёт и убивает, как будто ничего не происходит. Джарвис на его месте бы уж бежал в Марку, задрав портки — нагу же понятно, что Хартии не удержаться в Ферелдене. Главный за то Кадаша, ясно дело, по головке не погладит, и плевать ему, что война, да тут уж не до жиру — выжить бы.        — Несомненно, — в голосе Кадаша слышится несытое довольство. — Ах, прекрасный Денерим, жемчужина крайнего юга, последний оплот цивилизации перед первородной дикостью! — нараспев говорит он, красуясь перед своей шлюхой. Простирает руку перед собою, будто с подмостков на ярмарке выступает. — Дух твой невозможно сломить, ибо есть ты кровь и память этой суровой земли!       Орлейская ведьма кривит накрашенный красным капризный рот.       Джарвис принюхивается тоже. Интересно, откуда несёт помоями больше — от него или с улицы?        — Победа мальчишки Мэрика — вопрос времени, — говорит вдруг Кадаш, становясь серьёзным. — И, когда он займёт трон, ему потребуются друзья. Влиятельные друзья, что ходят закоулками, недоступными его бравым рыцарям. Которые поддержат в трудный час, поделятся с казной золотом или подгонят короне выгодный торговый контракт. А в ответ ему нужно будет лишь… отвернуться.       От контрабанды лириума и работорговли? С прежним канцлером-или-как-его-там прокатывало. Дураку ж понятно, что деньги не из воздуха берутся! Правда, мёртвым бабло без надобности.        — Стало быть, остаётесь? Удачи вам с этим, — вякает Джарвис и тут же осекается под Кадашевским взглядом, похожим на кипящую смолу. Зря хлебало, видать, разинул.        — И, как добрый друг, я намерен — нет, обязан, — продолжает Кадаш после паузы, липкой и тягучей, как паутина, — преподнести нашему юному королю воистину королевский подарок. — И ты мне в этом поможешь, зверолов.       Наверное, Джарвисов поклон кажется Кадашу недостаточно почтительным, а рожа — тупой, потому что он в два шага оказывается рядом, с силой дёргает за бороду, рычит почти по-звериному:        — Ты добудешь мне шкуру красного льва, недоумок. А лучше — две или три. Сделаешь к исходу месяца — получишь золото. А не сделаешь… не обессудь.       Джарвис снова кивает — на этот раз так, как положено.       Кадашева девка визгливо хохочет — трясутся мелко завитые локоны.

***

       — Да не убоимся мы тьмы, ибо в сердцах наших свет…        — Это в ваших-то? — не выдерживает Джарвис. Поднимает руку, разом прекращая глупое блеянье. — Побалакали — и хватит. Вы же вроде валить отсюда хотели — так валим!