Глава вторая. Зверь нападает не по понятиям
3 апреля 2022 г., 00:58
Спорить не решается никто, даже Бедвин пасть на замке держит. Понимает, сука марчанская, что на поляне оставаться — всё равно что глотку себе самолично перерезать.
В лесу-то убёгнуть можно, а тут — как на пиршественном столе они, а в места эти даже аввары носа не кажут. Кому ж взбредёт в башку селиться рядом со зверем, пожирающим всё, что станет на его пути? Правда, старик Герхард, ужравшись палёной водки, нёс чепуху о диких долийцах, что зовут красного льва своим головою, задабривают его кровавыми жертвами и отдают ему в жёны своих дочерей. «Хоть режь меня — сюда я больше не ногой», — говорил он, почёсывая исполосованную когтями одноглазую рожу. — «Скорее в Тирашан или Арборскую глушь за пушниной поеду, нежели ещё хоть раз в Морозные горы сунусь, и не красный лев тому виною. Злое здесь что-то, а вот в самых камнях, спит, ждёт, ворочается, тянет ледяным дыханием из пещер». А ужравшись чуть поболее, начинал сказывать о звере единороге и о гномьей магичке.
Чего и говорить — пьяницей да затейником был прежний бригадир, но дело своё знал и Джарвиса натаскал. Даже жалко, что сгинул прошлой весною — не то в Тирашане, не то в Арборе.
Джарвис бросает в котомку брусок контрабандной взрывчатки. О Морозных горах наземник Герхард, конечно, набрехал — на Глубинных тропах пострашнее будет. Да вот только от большого мира тут тоже далеко. Кричи не кричи — никто не услышит.
Бервик, вон, долго кричал в лесу — болезненно, страшно, захлёбываясь — а они, как падлы распоследние, укрепляли лагерь. Всё одно не успели бы да и незачем — с половиной тулова долго не живут. Не по понятиям оно, конечно, да только вот Джарвис лично плюнул бы в рожу тому, кто сказал бы, что пойдёт за половиной товарища туда, в гниль осенних листьев и тьму кедровых стволов, похожих на сведённые смертной судорогой тела.
В царство зверя.
Жгучее белое солнце ползёт по небу, будто наблюдая. Ледяной ветер хохочет в горах.
На укреплённую поляну зверь тоже приходит, как к себе на хату, и срать хотел он и на капканы, и на арбалеты, и на леску. А огонь ему — что вода.
Вернётся снова, как пить дать.
Хотя, казалась бы, на кой? Безмозглой дичи в горах — жопой жуй, давлёнки его они не трогали, логово не занимали.
У них, зверей, тоже ведь свои понятия есть, а этот… Одно слово — падла.
— Эй, как ты? — тихо говорит Джарвис, толкая Берту плечом. Вроде как котомку собирать помогает. — Слышь сюда: мы выберемся, верь мне. Всегда выбирались.
Берта молчит. Наверное, обиделась на то, что пред ребятами её осадил. А может, ещё раньше.
— Почему ты не сказал никому, что Барук…
— Он и тебе напиздел?!
***
Глухой удар от контрабандной взрывчатки кажется ему музыкой — такой, что Кадашевы барды отдыхают. Ловушка сработала! Попались! Не зря, видать, рыли заступом мёрзлую землю, не зря прятали яму под слоем веток и дёрна, не зря рассыпали поверху свиные головы. Не зверица пожадничает, так зверёнок — мелкий, пятка у него в три дюйма будет, если по следу смотреть. Шкуры с такого мало, да и дурная она, жидкая, пух один, но за такую тоже золотом платят. — Хватай арбалет и выдвигаемся! — кричит он, первым бросаясь в чащу, в треск веток и утробный яростный рёв. Хорошо, что травленый корнем смерти сильверитовый кол на дне ловчей ямы повредил зверице хребет, обездвиживая — как пить дать, забрала бы с собою кого из ребят! Или вырвалась бы до их прибытия — больно широкую яму вырыли, для разбега места много. Перестарались. «Нажье дерьмо у тебя вместо мозга!» — сплюнул бы старый Герхард. Наверное, Джарвис бы шикнул на него и велел бы завалить хлебало. Потому что издыхающая зверица — тут, на дне ямы, ревёт да щёлкает белыми кинжальными клыками, глядя на них с бессильной яростью и… чем-то ещё, похожим на страх. Думала, можешь всё? Шалишь, и посильнее тебя в мире есть! Сила-то ведь в мозгах измеряется. Рядом с краем ямы застыл зверёнок — смотрит перед собой и не двигается, как с перепою. Ссыкует. Он отмирает лишь после очередного рыка матери, бросается куда-то в кусты лимонника. Барук, вскинув арбалет, исчезает следом. Джарвис лишь кивает ему, довольно ощерившись. Барук — парень дельный, даром что… баба у него не хартийская, и живут они странно, не по понятиям — не то чтоб просто койку мять, а за ручку ходят и обедают вместе — чинно, как дворяне какие, и сынка в подмастерья отдать хотят. Смотреть тошно! По-хорошему, надо бы сдать его Кадашу, да только Барук Джарвису — всё равно что брат родной. Барук справится, а прочие ребята нужны Джарвису здесь. Зверицу до лагеря дотаскивают все вместе, а после долго стоят, растирая занемевшие руки. Здоровенная, сука, тварь — одна лапа у ей с Джарвисову голову будет! Такая за две шкуры сойдёт. Барук возвращается, когда они уже растягивают остывшую зверицу на плоском камне. Идёт пустой, бледный и кислый, будто пред Кадашем обгадился или призрак мамки своей увидел. — Ну? — рявкает на него Джарвис, размечая будущие надрезы углём. — Где? — Перетереть надо, босс, — блеет Барук, потупившись. — И рвать когти отседова. Джарвис хмурится, откладывая уголь. — Промахнулся — так и скажи, чего по ушам ездишь! — Нет, босс, ты не понял, — Барук переходит на пугливый шёпот. — Три болта я в него выпустил и все они в цель попали, зуб даю! Значит, шкуру попортил, ублюдок рукожопый. — Свалил близ самых скал и точно увидел, как он упал и задёргался на камнях, — продолжает Барук, почёсывая жидкую бороду. Рожа у него паскудная — как тогда, в Пыльном городе, когда порешил он не того знатнюка и им пятерым пришлось драпать на поверхность. От стражи ещё бы отбились, а вот от местного хартийского головы — это едва ли. — Красный с чёрными полосами, он был хорошо виден на камнях. Я… я не мог ошибиться. Джарвиса охватывает неясное беспокойство. — В чём? — Но, когда я подошёл ближе, его там не было. Был только, — Барук сглатывает, — ребёнок. Мёртвый ребёнок. Как, как… мой Эйнар, только остроухий, рыжий и одетый в шкуры. С тремя болтами в самой грудине. Беспокойство становится злостью. — Скажи мне: ты нализался перед охотой? Глаза у Барука серые, честные и совершенно трезвые. Стыдно сказать, но Джарвис ведь почти верит горе-приятелю. Тащится с ним к скалам, как придурок последний, но там, конечно, нет ни зверёнка, ни мелкого остроухого жмурика. Даже следов и кровяных пятен нет, только ветер, камни да нетронутый бурелом. Только тишина и бледное осеннее солнце, глядящее из-за скал. — Да вот, отсюда мы бежали, туточки и лежал он, — растерянно повторяет Барук, наклоняясь над камнем. — Как же так-то? — Мне вот тоже интересно, за каким хреном ты врёшь мне? Джарвис бьёт его в зубы со всей дури.***
— А если и рассказал, то что? — с вызовом говорит Берта, уперев руки в боки. — Аккурат перед тем, как зверь схватил его. Злость возвращается, ворочается в груди железным прутом. — У вас что-то было, да, шкура? Берта хмыкает и презрительно кривит потрескавшиеся губы. — Да пошёл ты, Джарвис.
