Рассвет нашего счастья

***

      «Дорогие Ода-сан и Ода-сама, доброго вам утра! Сегодня потрясающе чистое небо, даже солнце не столь активное, как на той неделе. Как ваше здоровье? Что говорит врач? Как господин Ода? Как проходят его дни? Появились новые заказчики? К сожалению, не смогу к вам сегодня наведаться, поэтому пишу сие письмо. У меня все хорошо, на миссии вызывают довольно редко. Да и то они мелочные.       Вчера ходили с Сенджуро по ягоды, набрали почти целую корзину. Помните, как мы с вами ходили, когда я была маленькая? Кэйташи ещё тогда все ворчал, что мы набрали ядовитых, и что есть он их без одобрения врача не будет. Но в итоге и крошки не оставил от моти. Пробирает ностальгия, вспоминая те времена.       Вчерашний день выдался очень хороший, за исключением ссоры с господином Ренгоку, отца Кёджуро. Я про него вам уже писала, думаю, помните. Грубо говоря, влезла не в своё дело и задела больную тему. Он сильно распереживался и вспылил, что мы с Сенджуро ушли в лес, не предупредив его. Мне пришлось заступиться, однако я сделала только хуже. Сегодня пойду просить прощения — не хочу ссориться с семьей Кёджуро. Всё-таки у нас друг к другу чувства…       Представляете, на моей шее теперь красуется серебряное колье с роскошным сапфиром и новое кимоно! Кёджуро такой нежный, заботливый и милый. Он меня очень любит, а я его, поэтому не беспокойтесь, стою за надежным мужчиной! Мы обязательно выберем день и наведаемся к вам — хочу лучше познакомить его с вами. Сейчас Кёджуро ушёл на очередное задание, вот сижу и жду, пытаясь не думать о плохом. Но получается довольно тщетно, за что себя очень корю.       Я счастлива рядом с ним: не упускаем каждую секунду, проводя время вдвоём; гуляем, держась за руки; с лёгкостью находим общие темы для разговора. Правда, чаще это происходит поздними вечерами, ибо постоянные походы на задания, а то и на несколько дней, не дают насладиться друг другом под дневным светом. Однако ему скоро должны дать отпуск на месяц, а заодно попрошу и я, чтобы подольше проводить время вместе. Признаться честно, часто представляю в голове нашу помолвку, хоть о таковой речи и не шло. Я слишком иногда наивна.       Постараюсь завтра к вам прийти и все в подробностях рассказать, дабы не упустить какие-нибудь детали нашего бытия. Очень скучаю по вам с господином Одой. Хорошего вам дня!

Ваша дорогая Сэцуко.»

      Складывая тростниковую бумагу несколько раз, получая ровный квадратик, Сэцуко притянула его к своей груди, в последний раз проходясь по шершавой поверхности подушечками пальцев. Она осторожно подошла к ворону, — Кэйташи, — что смирно сидел на заборчике, который протянулся вдоль веранды. Птица вопросительно оглядела листок, принимая его в клюв, слегка встрепенувшись.       — Доставишь его им лично в руки, — проговаривала девушка, жестикулируя указательным пальцем. — И, чтобы не так, как в прошлый раз! Будет он мне тут на уши лапшу вешать, что демон-птица выхватил у него на лету.       — Но это правда, ка-ар! — гаркнул ворон, понуро голову.       — Лети уже, — взмахнув руками, Китамура улыбнулась.       Кэйташи коротко кивнул, устремившись в сторону дома семьи Оды. Брюнетка несколько секунд наблюдала за улетающей вдаль птицей, следом потянувшись за толстой книгой и небольшим ковриком. Она заправила прядку надоедливых волос, ещё раз вглядываясь в название книги, будто видит в первый раз. Неторопливо Сэцуко направилась в свою комнату, поставив книгу на полку к ряду однотипных.       Они отличались разве что историей героев, переплетом, цветом и типом письма, однако сама суть и жанр были везде одинаковыми. Некоторые писались от руки и были не в массовой доступности, некоторые печатались крупными изданиями. Во всяком случае, зарплаты истребителя хватало, чтобы покупать столь редкие и ограниченные произведения. Иногда Сэцуко смеялась, говоря Кёджуро, что прочтённые рукописные книги, которые были изданы в единственном экземпляре, она будет незаконно продавать задорого всяким простакам. Он наивно верил, изумлённо вскидывая широкие брови. Однако она вовремя признавалась в доброй издевке, получая смешной смирительный взгляд.       Безусловно, никто в здравом уме и без разрешения автора перепродавать их произведения не будет. Китамура бы тогда зря тратила время и деньги на встречи с писателями, романы которых грели ей душу. К чтению её привили Кэйташи и Ода-сан, даря на праздники книги, да и просто давали какие-то из своих.       Первая прочитанная девушкой была о её родовом дыхании. Она застала отца, изучающего строки своих предков. Поначалу было чертовски сложно разобрать некоторые слова, написанные кривым, непонятным почерком. Но, вдумавшись, Сэцуко быстро начала различать каждый иероглиф, с энтузиазмом восхищаясь старыми традициями выведения линий.       Вторая книга не застала себя долго ждать. Ода-сан в детстве часто перед сном читала девочке роман, который не так давно господин Ода подарил той на день рождения. Вскоре Сэцуко одолжила её, начиная заново, хоть и знала весь сюжет. Но с каждой новой строчкой ей представлялось, что читает она эту книгу впервые, пытаясь забыть прежнюю историю главных героев.       К слову, чтение позволяло смириться со смертью матери, а вскоре и отца, которых девушка безумно любила. И по сей день она часто наблюдает, как герои лишаются своих родителей в столь юном возрасте. Китамура знает — она не одна, и переживает за судьбу персонажей, словно это её жизнь. Но узнавать интересные факты о бытии героев ей больше нравится из уст самого автора. По правде говоря, встречалась она с этими выдающимися личностями, что смогли прославиться своим творчеством, всего пару раз. Однако все те встречи она прокручивала в голове снова и снова, иногда вставая посреди ночи, зажигая свет и открывая переплетенную книгу, чтобы сверить слова писателя с текстом. И они, безусловно, совпадали, придавая тексту скрытый смысл.

***

      Тяжело вздыхая и сжимая маленькие кулачки, Сэцуко стояла посреди темного коридора напротив расписных фусума, за которыми должен находиться Шинджуро. Поднос с опустошенными мисками мирно лежал под створками. Девушка осторожно отодвинула его ногой, освобождая себе дорогу. Сердце бешено колотилось, легкие отказывались выполнять должную функцию, а ноги предательски дрожали. Китамура прикрыла глаза, в надежде распахнуть их и увидеть белый потолок, который обычно первым мелькал при пробуждении. Однако это был не сон, а суровая реальность, где придётся начинать вести разговор с тем, кто крайне недоброжелательно к тебе относиться. Но эти мысли не сильно волновали сейчас. Мучила совесть и желание поскорее снять с себя тяжелые оковы.       Потупив ещё пару секунд, Сэцуко неуверенно поднесла сжатую в кулак кисть, нарушив тишину трехкратным стуком о полотно. Ни шороха. «Может, не слышит? Или спит?» — думала она, слегка приоткрывая скользящую створку. В ноздри впился до боли знакомый терпкий аромат саке. Слегка поморщившись, девушка одним глазом посмотрела в щель, увидев массивное тело в кимоно, сидевшее на веранде. «Не спит», — пронеслось в голове, из-за чего Китамура тяжело вздохнула, вновь постучав по фусума.       — Господин Ренгоку, разрешите войти, — собрав в себя всю тщетную уверенность, начала девушка. — Позвольте с вами поговорить…       — Проходи, — вяло, безразлично отрезал мужчина, не оборачиваясь к незваной гостье.       Сэцуко помялась на месте, казалось, с неподдельным интересом разглядывая свою обувь. Хм, белые носки смотрелись бы куда лучше… Виновато подняв взгляд на спину Шинджуро, она сделала неуверенный шаг вперёд, но резко остановилась, когда тот повернулся к ней лицом, устремив отрешенный взгляд.       — Что ты там топчешься? Иди сюда, — в его голосе не было прежней суровости, с какой она привыкла его слышать.       Сэцуко покорно проследовала вперёд, удосуживаясь сопровождающего взгляда. Она не знала, что делать, куда смотреть, резко разучилась дышать, а то и говорить. Однако её спасла тяжелая мужская рука, которая похлопала по доскам пола, как бы подзывая присесть рядом. Девушка, замешкавшись, приняла предложение, присаживаясь в метре от Ренгоку, не осмелившись пересечься с ним взглядом. Всё хорошенько обдумав, скрепя сердце, она подняла голову с жалостными глазами, собираясь начать беседу, от которой уже ни за что не отделаться. Лишь бы выжить…       — Господин Ренгоку, я…       — Нет, ты достаточно сказала, позволь теперь мне, — Шинджуро, не дав ей окончить монологическую речь, с неподдельным интересом разглядывал чистое небо над головой. — Я слишком слабый человек, — тяжёлый вздох, — раз не смог смириться со смертью любимой женщины и начал заливать пустоту алкоголем, вместо того, чтобы продолжать растить детей. Я такой эгоистичный остолоп. Ты права, я не заслуживаю такого отношения к себе, с каким относятся ко мне мои сыновья. И Рука наверняка с отвращением созерцает на меня каждый день с небес. Я слишком увлёкся, оплакивая её, не заметив даже, как Кёджуро стал столпом, как возмужал, и как Сенджуро подрос. Они единственное, что осталось у меня от неё, и я так халатно отнёсся к этому… Ты пришла сюда скорее всего просить прощения, но это мне нужно извиниться.       Сэцуко приподняла брови, вопросительно смотря на профиль мужчины, который пустым взглядом сверлил дырку в полу.       — Ты права во всем. Какой из меня отец, раз предпочёл выпивку и хладнокровие собственным детям? Они, может, этого и не показывают, но в глубине души ненавидят меня большего всего на свете.       — Нет! Это полнейший бред, — Шинджуро оторвался от пола, вскидывая брови на слова мечницы. — Они любят вас любым. Просто вы сами отвергаете их заботу и тепло. Поймите, ничего не поздно исправить. Я знаю, вы их тоже любите до глубины души, хоть и пытаетесь выстроить подобие безразличия. Господин Ренгоку, вы им очень дороги.       Сэцуко слабо улыбнулась, пытаясь успокоить блондина мягким взглядом.       — Знаете, после смерти моей матери, отец тоже не мог долго смириться. Бывало пренебрегал спиртным, внушая себе ложное заполнение пустоты. Но в соседней комнате спала я — единственное, чем он продолжал жить. И, поняв, что его долг, как отца и любящего супруга вырастить дочь, которую мать оставила на него, он взял всю волю в кулак, воспитывая меня мучительно долгих девять лет. А когда его миссия была завершена — я достигла совершеннолетия, — он покинул этот бренный мир, воссоединившись там с мамой. Несмотря на все трудности подросткового возраста, он сумел воспитать из меня личность, какой являюсь сейчас, — девушка подняла голубые глаза на небо, мечтательно изучая редкие облака. — Кёджуро вырос, но у вас ещё есть шанс — Сенджуро. Да, он достаточно самостоятелен, смышлён и добросовестен, но по-прежнему ребёнок, нуждающийся в заботе и любви отца, а не только в нотациях.       — Я разучился быть отцом…       — Так научитесь снова. Выход сам вас не найдёт, нужно действовать самому, — Китамура словила на себе взгляд усталых глаз. — Господин Ренгоку, прошу, извините меня за резкие слова. Приходите сегодня отужинать с нами. Ребята будут рады видеть вас.       Сэцуко одарила мужчину тёплой улыбкой, поднимаясь на ноги. Шинджуро ничего не сказал в след уходящей, лишь для себя слабо мотнул головой.       — Где он тебя такую нашёл только? — вопрос, заданный скорее старшему сыну, чем ей. Шинджуро задумчиво всматривался в дощатый пол, обдумывая слова девушки.       Однако брюнетка к этому времени скрылась за полотном фусума. Тяжёлый камень пал с души. Теперь Сэцуко была спокойна, понимая, что свою долю она выполнила, может даже чуть больше. Осталось надеяться, ждать и верить на снисходительность старшего Ренгоку.       Вернувшись на кухню, первым, что бросилось в глаза — яркая макушка Сенджуро, сидевшего за столом и облокотившегося на свою ладонь щекой. Казалось, что он дремал. Или не казалось? Время было около шести утра, когда тот ещё должен находиться в постели. Сэцуко осторожно, чуть ли не на цыпочках, прошла к мальчику, всматриваясь в его милое личико. «И правда, спит», —доложила сама себе Китамура. Она уже было потянулась взять его на руки и оттащить обратно на футон, тихо укрыть тонким одеялом и пройтись рукой по голове, как на пороге показался Шинджуро, явно пришедший утолить жажду, благо прохладной водой.       Сэцуко в этом не сомневалась. За два благополучно прожитых в этом поместье месяца она успела изучить повадки всех жильцов, включая самого главного. Шинджуро нередко вставал рано утром, чтобы сделать пару глотков пресной воды — алкоголь сильно сушил горло, словно ты блуждал неделями в пустыне Сахара под палящим солнцем. Он не пытался тихо проскользнуть меж комнат — доски пола издавали противный скрежет под напором его стоп. Сам себе под нос бурча пьяный бред, он часто бывал замечен с поличным юной девушкой, которая после раздражительного топота долго ворочалась, в надежде найти удобную позу для сна. С периодичностью в два-три раза в неделю, Шинджуро уходил в город за новой порцией выпивки, а то и чаще. На веранде он сидел редко, в основном ближе к ночи, когда Сенджуро уже готовился ко сну, а Кёджуро вместе с Сэцуко уходили на прогулку. Но, когда кто-то из этих двоих оставался дома, ожидая другого, мужчина обязывался лежать на футоне, чтобы лишний раз — как он говорил себе, — «не мозолить глаза». И как бы тот не вертел носом, занимаясь самобичеванием и чрезмерным равнодушием, следить за тренировками молодых он любил, правда, оставаясь незамеченным. Где-то в отдаленной комнате Ренгоку оставлял себе щёлочку в сёдзи и краем глаза следил за движениями парочки, иногда в уме отмечая и тяжело вздыхая: «Не с той ноги выпад. Боже, для чего столько лишних движений. Черт, сам не так делает, ещё и ей неправильно говорит, ну что за кретин?» Иногда хотелось бесцеремонно подняться на ноги, выйти во двор, надавать пару подзатыльников своему старшему сыну и показать как именно нужно было выполнить приём. Но гордости и упрямства Шинджуро было не занимать. Да и отмахиваясь со словам: «Пустая трата моего времени и сил. Пусть чё хотят, то и делают. Бездарность эти все истребители и их контора», — он благополучно отбрасывал своё желание наставлять далеко и надолго.       За Сенджуро Сэцуко сделала иные наблюдения. Он часто подметал правый и, кажется, самый дальний угол веранды, обосновываясь тем, что там больше всего оседает пыль, и, что таким образом спасает себя от летнего солнца, ведь там тенёк. Конечно, правда вскрылась очень быстро, почти сразу, когда только девушку заинтересовал этот, так называемый, фетиш убирания в одном и том же месте. Кёджуро рассказал, что их мать, — Рука, — при жизни часто уходила уединиться в этот незамысловатый угол, занимаясь чтением, вязанием или ещё чём-нибудь. После откровенного признания, Китамуру что-то больно кольнуло. Сенджуро скучает по маме, но выдавать этого не хочет — не имеет право. Он мужчина, а мужчины должны быть сильными и сдержанными, ведь так? Хотя как сказать — физически или душевно? Впрочем, не столь важно.       Кёджуро из всей семьи Ренгоку очень уж выделялся. За ним Сэцуко расценивала куда больше повадков, чем за другими. Например: не единожды ложился спать на левом боку, а просыпался на правом; нечасто моргал — иногда это пугало; казалось, съедал за день порцию бойца сумо в неделю, — но с таким аппетитом; всегда ходил в приподнятом настроении, словно хандра и грусть обходили оптимиста стороной, даже злосчастной осенью или весной — какие препараты или травы он тайком употребляет? При всем своём воспитании и словоохотливости, мужчина иногда допускал крупные казусы брошенными на ветер, — казалось для него, — безобидными словами. И вот, относительно недавно, в один из дней, Кёджуро вместе с Сэцуко в очередной раз наведывались на их излюбленное местечко. На пути встретилась небольшая яма, и как истинный джентльмен мужчина подхватил на руки девушку, готовясь перенести через препятствие. Она была воздушна, как белоснежное облако, однако сдержать столь колкого замечания он почему-то не смог. «Ого, ты стала немного тяжелее, чем в первые дни нашего знакомства!» — это ведь хорошо прозвучало, правда? Он, имея ввиду заинтересованность и аппетит Китамуры в еде, думал, что эти слова не несут за собой вторую сторону медали. «…А то одни кожа, да кости», — причитала постоянно старушка Ода, забирая со стола недоеденную миску с карри и наблюдая за испаряющейся фигурой мечницы в темноте коридора. И Кёджуро долго не мог понять, за что тогда получил суровый взгляд, сведенные к переносице милые бровки и не сильный удар по голове. Но Сэцуко прекрасно знала, что столп хотел сказать на самом деле. «Просто подобрал не ту формулировку. Ладно, долго обижаться я тоже не хочу», — и она прощала, кладя голову на крепкое плечо, а взгляд устремляла на виноватые алые очи, словно на неё смотрел бродячий щенок.       — Оставь, — сухо бросил Шинджуро, подходя к сопящему сыну, — я сам.       Ну, сам, так сам, господи. Только вот, делает он это по собственному желанию или расценивает как обязанность? Осторожно приподнимая Сенджуро и оглаживая его макушку, Ренгоку минуту оценивающе разглядывал лицо спящего. «И когда он только так успел вымахать?», — думал мужчина, оглаживая линию роста пламенных волос и заправляя выскочившие из небольшого хвостика прядки за уши мальчика.       Сэцуко переминалась с ноги на ногу, не зная, что и говорить, с чего начать, чтобы Шинджуро наконец удосужился отнести ребёнка в постель и оставить его сон в покое. Но взгляд все глубже проникался собственным сыном. Душа ныла, сердце разрывало на двое, а к глазам подступала тонкая пелена. Было паршиво. Он столько лет не замечал, как его сыновья мужают с каждым днём. «Поздно. Поздно. Поздно, черт возьми! — проворачивает в голове Ренгоку, пожирая свое тело изнутри. — Они не любят меня. Они боятся меня. Оттого и липовое уважение, доброта и ухаживания. Если бы я помер, им было бы намного лучше… Прости, Сенджуро… Прости, Кёджуро… Простите… Я никчемный, ущербный остолоп. Эгоист, жестокая и холоднокровная пьянь». Мужчина взглянул на девушку, что рассматривала кухню, словно впервые видит подобный интерьер. Да и вообще, взгляд голубых судорожных глаз бегает по всюду, — от носков на своих ногах, до маленькой царапинке на потолке — заманчиво, — лишь бы не пересекаться с холодным.       — Скажи… — Сэцуко слегка вздрогнула, озадаченно уставившись на бывшего столпа, — я могу стать ему отцом?       Шинджуро проговаривал каждое слова неуверенно, не отрывая глаз от сына. Его полушёпот иногда сменялся на привычную громкость, тональность и тембр.       — Кхм, — девушка прочистила горло, вполголоса начав. — Вы и так являетесь его отцом, господин Ренгоку.       — А он… он считает меня своим отцом?       — Безусловно, — Китамура смягчила взгляд, расплываясь в милой улыбке. — Думаю, Сенджуро нужно ещё поспать.       — Да, точно, — он держал мальчика как новорожденного, боясь лишний раз ступать по скрипучему полу.       Мужчина неторопливо и крайне бережно отнёсся к делу о возвращении сына в кровать. Чуть ли не на цыпочках, он передвигался по коридору, а на каждую скрипучую под своей ногой доску мысленно ругался, отмечая, что рано или поздно заменит их на новые. Не до конца открыв скользящую дверь в комнату Сенджуро, Ренгоку прошёл в помещение, предварительно оглянувшись. Как давно его здесь не было. Комод, который некогда мирно стоял по правую сторону от входа, теперь находится с левой стороны возле сёдзи; мелкие тумбы тоже разбросаны в хаотичном порядке подле стен — непривычно; два футона — как всегда неубранных — по центру комнаты, расстояние между которыми метр, может, полтора. «Хоть татами на месте», — думает мужчина, слегка ухмыляясь и кладя сына на тёплую от солнца постель, плавно убирает руку из под маленькой головы, слегка прикрывает дремлющее тело тонким слоем покрывала. С минуты постояв и налюбовавшись собственным ребёнком, который небось видел уже третий сон, Шинджуро мотнул головой, покидая стены комнаты, с противным скрипом закрывая фусума.       Китамура подошла ближе к Ренгоку, который, виновато опустив голову, продолжал стоять и, в буквальном смысле, пялиться в одну точку. Его терзала совесть, съедали собственные мысли. Неужели один разговор смог так озадачить и поставить в тупик состоявшегося мужчину? Может, это послужило ключом к прежнему себе? Но как? Почему эта девчонка… она что, насмехается над ним? Шинджуро отчаянно сжимал кулаки — отросшие ногти больно впивались в кожу. Внутри он бьется в агонии от безысходности, одиночества и от непонимания. Как быть, что делать он не знал. Но знал наверняка — что-то щелкнуло. Что-то отдало разряд, а затем второй, лишь прикоснувшись к нежной коже младшего сына. Сердце отбивало ритм — привычный ритм, когда она была жива, когда была жива семья. А что такое семья ? Дом? Любовь? Дети? Душа? Может, слаженность? Или обязанность? Он не знает, он забыл, а припомнить с трудом удаётся.

***

      Сэцуко уныло протирала от влажности чистую посуду, посматривая на темнеющее небо. Шинджуро так и не выходил сегодня больше из своей комнаты, даже к еде, которую по обыкновению девушка оставляла под фусума, он не притронулся. Настораживает. Или раздражает? Он, будто кроме своей надменности дальше не видит не зги. Или просто ему нужно все хорошенько обдумать… Нет, ну а что тут думать? Если бы он действительно хотел вновь стать частью семьи, стать отцом, раз разучился, то нужно самому как-то проявлять милость и хотя бы ужинать со всеми. Видимо, ничего уже не изменить и деградировать одному в обнимку с бутылкой ему лучше. Китамура обреченно вздохнула.       Кёджуро тоже до сих пор не явился на пороге. Да и ворона не видно. Целый день ни вести, ничего. Сердце ныло, закутывалось в узел с шипами. «Может, завтра вернётся», — утешала себя брюнетка, откладывая последнюю плошку и вешая влажное полотенце на спинку стула. Сенджуро уже готовился ко сну в своей комнате. За сегодня он сделал достаточно: принёс воды для мытья, расчистил дорожку возле ворот, помог с приготовлением карри и даже по-быстрому сбегал на рынок и купил необходимые продукты. Потому заслужил покой и крепкий сон.       Сэцуко часто задумывалась, как можно украсить однотипные дни мальчика. На предложение пойти, погулять с соседскими ребятами, Сенджуро отмахивался, говоря, мол, ему и с девушкой хорошо, да и он стесняется вливаться в чужую компанию, вдруг ещё обидят. Однако Китамура в мыслях думала, что всему виной репутация отца, и Сенджуро просто напросто не хочет слушать бредни о своей семье и насмешки. Сэцуко ничего не оставалось, кроме как обнять ребёнка и погладить по волосам, присаживаясь вместе с ним на веранду, и зачитывать вслух книгу, чтобы тот отвлёкся от сомнительных мыслей.       И так день за днём.       Нет, девушке наоборот было тепло на душе, когда мальчик что-то бурно рассказывал, помогая себе руками, чтобы описать весь масштаб истории, звонко смеялся вместе с ней, помогал по дому ( скорее она ему ), скрашивал вечера в отсутствие Кёджуро и засыпал у неё на коленках, нежно ластившись к аккуратным пальцам, поглаживающим яркую макушку. Ей-богу, маленький котёночек.       От этих воспоминаний Сэцуко невольно улыбнулась, направляясь по коридору в свою комнату. Таинственные звёзды не заставили себя долго ждать, россыпью раскинувшись по ночному небу. Солнца уже след простыл, потому пришлось зажечь небольшую свечу в своей комнате, оглядывая стеллаж с книгами. Осторожно ведя пальцем по шершавой поверхности древесины напротив литературы, девушка в уме проговаривала: «Эту я уже перечитывала больше ста раз. Эта неинтересная. Слишком грустная. Не то. Нет. А может… м, нет! Пусть будет… да, ты, иди-ка сюда». Китамура подцепила небольшую книжонку, на страниц так пятьдесят, которую купила буквально пару дней назад, когда была в другой деревне на задании. Продавщица утверждала, что для любителей миниатюрных и романтичных рассказов эта в самый раз. Что ж, ночь — время длинное и порой скучное, почему бы не разбавить чтением нового произведения. Аккурат ожидание пламенного столпа станет не таким блеклым и мучительно долгим. Может, повезёт застать его шумное появление на пороге дома.       Устроившись поудобнее, расстелив татами, Сэцуко облокотилась о стену, придвинув свечу поближе, чтобы видеть написанное. Не успев толком прочесть первые три строки, как в прихожей что-то громко ударилось об пол, будто разбился самый дорогой хрусталь. Девушка подскочила, потянувшись на всякий случай к катане, доставая сталь из ножен. «Может, Шинджуро? Нет, он не ходит в такое время. Кёджуро? Но он обычно высылает ворона с письмом о приходе. Так, ладно, может просто через сёдзи забежала дворовая собака». Тишина настораживала. Китамура аккуратно двигалась по коридору, держа клинок наготове за спиной. Прислушалась. Ничего. Разглядеть что-то в дальних уголках дома удавалось с трудом, а свет из своей комнаты особо помочь очертить предметы не смог. «Блядство, если это какой-нибудь хулиган что-то решил забросить в дом, «пошутить», то я ему руки вырву самолично». С этими мыслями Сэцуко свела брови к переносице, сурово оглядывая помещение и сжимая рукоять клинка покрепче. Остановилась. Прислушалась. Чьё-то тяжелое дыхание, больше похожее на отдышку, и шуршание тканью.       Остаётся буквально пять шагов до прихожей, а сердце предательски начинает стучать. Казалось, ритмичные звуки можно услышать за километр. Китамура в последний раз прислушалась, резко поворачиваясь к входной двери и негромко ахнула, увидев Кёджуро, сидевшего на полу и поджавшего к себе ноги, откинув голову к двери и прерывисто дыша. Рядом лежал клинок, по-видимому случайно скатившийся со стены — вот откуда тот противный звук. Он медленно опустил голову, увидев Сэцуко, которая ошарашено лицезрела на него. Мужчина мягко улыбнулся, поднимаясь на ноги и взяв с пола оружие, заправляя его обратно в ножны.       — Почему ты не спишь? — тихо спросил Ренгоку, подходя ближе.       — Тебя ждала. Что-то произошло? — взгляду девушка предстала рассеченная в уголке губа. — Тебя ранили? Стой, я сейчас… или… пойдём скорее, я обработаю рану.       — Сэцуко, — Кёджуро заключил в оковы своей рукой запястье брюнетки, окинув смирительным взглядом, — Все в порядке, не беспокойся, немного поранился в битве, но ничего страшного. Ложись скорей…       — Нет, пока у тебя кровь, я спать не лягу.       Ренгоку тяжело вздохнул, понимая, что сопротивляться воле девушки — себе дороже. Всё же, она волновалась и заставлять дальше её душу метаться из стороны в сторону он не мог. Сняв хаори и повесив на предплечье, блондин прошёл следом за Сэцуко в её комнату. Усевшись на пол в позе лотоса, он стал послушно ждать девушку, пока та рылась в комоде, доставая ватку и какую-то стекляшку с жидкостью, видимо что-то противовирусное.       — Я искренне надеюсь, что строить из себя героя ты не будешь и не скроешь ещё каких-нибудь ран, — развернувшись к мужчине, произнесла брюнетка, присаживаясь напротив.       — Нет, я в порядке, правда. — Кёджуро подставил лицо под мокрую вату и невольно шикнул, когда она прикоснулась к ране.       — Сильно больно?       — Ничего, уж это я в праве вытерпеть.       — Как так произошло? Что за демон попался? У тебя огромная царапина, словно дикий зверь когтями прошёлся.       — У о’ни и впрямь были огромные когти. Он похищал и убивал в частности детей, питаясь их кровью, — начал мужчина, придерживая ватку пальцами и не отводя глаз от голубых девичьих. — Демон в заложники взял мальчишку, из-за чего пришлось немного промедлить и пропустить удар, однако, к счастью, ребёнка я спас и проклятого о’ни обезглавил.       — Какие же твари, ужас просто, — Китамура нахмурилась, намочив новую вату. — Когда они все передохнут к чертовой матери. Дети самые беззащитные и невинные, только трус может тронуть их. Отродья…       — Да, ты права, но не выражайся так, прошу. Тебя не красит грубость, хотя в душе я их тоже проклинаю всеми возможными неприличными словами, — Кёджуро убрал ватку, пропитавшуюся темной жидкостью, и дал девушке поменять на новую. Нарывает уже меньше.       — Извини, я иногда на эмоциях…       — Я понимаю, — он накрыл свой мозолистой рукой её нежные пальцы, улыбнувшись. — Ты тоже извини, что заставил нервничать. Я совсем запамятовал отправить ворона — был сосредоточен на миссии.       — Главное, что ты вернулся.       — Я дал слово, потому не могу заставлять себя долго ждать одну очень красивую и милую особу, которая чересчур переживает в моё отсутствие, — Кёджуро слабо коснулся пальцем свободной руки кончика носа девушки. Уголки рта поплыли вверх, глаза как-то стеснительно переместили взгляд в пол, а щеки налились румянцем. — Я безмерно люблю тебя и не хочу, чтобы ты беспокоилась.       — Я переживаю из-за любви к тебе, потому не проси меня оставаться равнодушной, когда ты покидаешь стены дома и оставляешь меня… оставляешь нас всех на неопределённый срок, — Сэцуко прислонила ладонь к тёплой щеке, пальцем очерчивая линию мужской скулы. Она смотрела такими влюблёнными глазами, что хотелось целовать и обнимать её вечность.       Девушка тихо приблизилась к знакомым, тонким губам, обжигая их своим рваным дыханием. Они были чертовски обветрены, в местах треснувшие. Она невольно прислонилась к ним своими губами, нежно целуя — оба прикрыли глаза, проваливаясь в бездну умиротворения. Однако ей пришлось отстраниться, когда услышала тихое шипение. Больно. Рана снова начала кровоточить, хотя Ренгоку этому значения особого не придал — поднёс старую ватку к губе, промакивая ею.       — Извини… — девушка виновато опустила голову, отводя взгляд в сторону.       — Все в порядке, не извиняйся. Эй…       Мужчина осторожно коснулся пальцами свободной руки маленького подбородка, поднимая лицо мечницы и погружаясь в голубизну двух блестящих апатитов. Он тыльной стороной ладони провёл по румяным щекам, заходя указательным пальцем на кончик носа — слабо дёрнул за него, расплывшись в милой улыбке.       — Ты не должна извиняться. Никогда! Это я должен просить прощения за своё отсутствие, за то, что заставляю волноваться. Прошу, Сэцуко, извини меня, — он медленно сплёл кисти в замок, поднося её аккуратную руку к своим тонким губам. — Я хочу вечность говорить тебе о своей любви. Обещаю, я никогда не брошу тебя, не предам, не оставлю одну, тем более не обижу.       — Кёджуро, дорогой… я… благодарна тебе и… мне… ну…       Из глаз невольно начали течь одна за другой соленая вода. Китамура запрокинула голову, дабы сдержать слёзы — слёзы счастья, слёзы, которые заместо слов выражают всю теплоту, всю любовь к сидящему напротив блондину. Она улыбается, пытаясь выглядеть естественно. Ренгоку, заметив дорожки из восхитительных глаз, немного опешил, пытаясь понять, где и когда сказал что-то не так. Что-то, что могло вызвать на лице Сэцуко грусть, но… Она рада. Это «что-то», за исключением неподдельного энтузиазма и счастья в голубых глазах, не вызывало отрицательных эмоций. Черт возьми, как же приятно слышать подобное из уст возлюбленного, прильнуть к его не менее тёплому, чем чувства внутри, телу и просто плакать от счастья, от осознания своей нужности, своей дороговизны и тупо быть любимой. Ничего, никого не нужно, когда рядом он. Шершавая кожа руки проходится по волосам, плавно переходя на подрагивающую спину. Он оглаживает так нежно и бережно, словно хрупкую статуэтку, которая от одного неловкого касания может разбиться на мелкие-мелкие кусочки — потом даже не соберёшь.       — Если ты не против, я хочу увидеть сон сегодня рядом с тобой, — Кёджуро поправляет сползшую ткань кимоно девушки, закрывая оголенный участок плеча.       — Я сама того желаю, — Сэцуко приподнимает голову, бегая глазами по лицу столпа — и все же, он прекрасен! Брюнетка забрала использованную ватку, поменяв на новую, и подошла к комоду из тёмного дерева, доставая коробочку, по-видимому с лечебной мазью. — Быстрее затянется, — доложила девушка, окунув подушечку пальца в лекарстве и поднося к ране мужчины. — Может немного пощипывать, но это лучше, чем будет нарывать. Утром ещё намажем.       — Спасибо тебе. Ты очень заботливая, Сэцуко, — немного жмурясь, произнёс он.       Девушка мило улыбнулась, сказав:       — С ужина ещё осталась еда. Я сейчас принесу. Можешь пока сходить переодеться, только тихо — Сенджуро спит.       — Да! Я на самом деле готов съесть целых три миски риса!       — Ха-ха, хорошо, сейчас все организую, — Китамура встала с колен, немного нагнувшись, поцеловала Кёджуро в лоб и ретировалась в коридор чуть ли не на цыпочках.       На самом деле, безумно приятно, когда твою еду с отменным аппетитом уплетают за обе щеки. Даже будучи очень уставшей, хочется поскорее накормить изглодавшего за целый день столпа. Однако готовить приходится на ртов так десять, что сказывается на отсутствие многих продуктов дома. Хотя, в принципе, это не столь важно, сколько то счастье, когда на неё смотрят с улыбкой и благодарят за прекрасную стряпню. Что ж, часы, проведённые на кухне, того стоят.       Ренгоку минуту прибывал в прострации от нежного прикосновения девичьих губ. Он, поднявшись на ноги, поспешил скорее переодеться в домашнее, предвкушая эту мирную ночь, проведённую рядом с Сэцуко. Они ведь любят друг друга, так почему не могут спать вместе в обнимку? Это ведь так мило, так тепло, нет преграды в виде стены и фусума. Мужчина размеренными шагами шёл в сторону их с Сенджуро комнаты, дабы снять грязную форму истребителя и нацепить на себя чистое кимоно. Он слишком устал за сегодня — по глазам это чересчур заметно. Да даже по ленивой походке. Однако что-то заставило остановиться на полпути. И это «что-то» был кто-то. Шинджуро стоял посреди коридора, слегка облокачиваясь о стену. Его скрещённые на груди руки Кёджуро никогда не нравились. Отец смотрел на сына оценивающим взглядом, начиная с ног и заканчивая раной на губе. Они оба молчали. Кёджуро, пребывавший в легкой нирване от поцелуя возлюбленной, немного опешил, открыл рот, чтобы удостоить отца хотя бы словом, но тут же его закрыл.       — Смотрю, задание выпало по твою душу не из легких, — Шинджуро кивнул на рассеченную губу, продолжая сверлить взглядом.       — Доброй ночи, дорогой отец!Нет! Это всего лишь моя небольшая оплошность, — он указал пальцем на рану, продолжив: — С о’ни я разделался в два счета. Однако пришлось попотеть, чтобы спасти мальчишку, заложника, из грязных лап демона.       — Вот как, — Ренгоку пожал плечами. — Твоя «небольшая оплошность» может стоить тебе собственной жизни. Будь внимателен и осторожен в следующий раз.       Кёджуро, немного замешкав, неуверенно кивнул. Шинджуро слабо фыркнул, развернувшись в сторону своих покоев, сказав напоследок:       — Ночью постарайтесь не шуметь — Сенджуро за сегодня достаточно вымотан, дайте ему поспать.       — Да, конечно! — до него не сразу дошёл второй смысл отцовских слов. Кёджуро мотнул головой.

***

      — Мне кажется, отец немного приболел, — начал блондин, оглаживая девичью макушку у него на груди.       Ох, эти разговоры обо всем перед сном — самое романтичное и самое тихое, что может быть на свете! Сэцуко слушала мерное сердцебиение столпа пламени и чувствовала мужскую руку на своих волосах. Другой рукой Ренгоку сплёл их пальцы, большим пальцем очерчивая разные узоры на нежной коже.       — С чего ты взял? — смотря на ночное небо в открытых сёдзи, вполголоса задалась она.       — Он никогда прежде не интересовался моими заданиями. Кроме того, никогда не просил быть более осторожным, — Кёджуро мечтательно глядел в потолок, перебирая темные волосы.       — Может, он действительно переживает. Он всё-таки твой отец.       — Это так. С тех пор, как ты появилась в нашем доме, он стал разговорчивее.       — Это разве плохо? — приподняв голову, дабы взглянуть на мужчину, спросила Сэцуко.       — Это замечательно! — тот поцеловал её в лоб,  оглаживая костяшки пальцем руки. — Я люблю тебя.       — Я тебя тоже, — шёпотом произнесла брюнетка.       — Думаю, нам пора уже спать. Завтра, надеюсь, отдохну денёк рядом с тобой, — Ренгоку расплылся в улыбке, предвкушая раннее утро в объятиях любимой.       — По правде говоря, нас с тобой завтра ждёт моя семья. Я обещала взять тебя и поближе вас познакомить. Всё же, они должны знать того, кто забрал меня — маленькую птичку — из семейного гнездышка, — девушка театрально приложила ладонь к груди. — А также того, кто забрал мое сердце, — она невольно ткнула указательным пальцем мужчину в ребро пару раз, переворачиваясь на живот и мило улыбаясь.       — Вот так! То есть, я вор? — Кёджуро в шутку изумился, вскинув брови.       — Совершить такого рода преступление под силу лишь одному тебе, — сложив руки на мужском торсе, Сэцуко положила на них голову, в упор заглядываясь на алые глаза. — Хотя я даже и не против. Скорее добровольно позволила себя пленить… Кёджуро, — она осторожно дотронулась до пламенных прядей волос, накручивая одну на палец и продолжая гипнотизировать голубизной своих глаз. В её словах ни капли похоти, лишь детская шалость и несуразное сравнение, однако это легкомыслие цепляло столпа, почему он смотрел на девушку, как на самую дорогую и нужную ему вещь. — Я бесконечно люблю тебя, мой бесценный воришка, — Китамура несильно пальцем коснулась кончика носа блондина, умиляясь его смущению.       — Я никогда прежде не испытывал такого умиротворения и спокойствия, как сейчас, лёжа рядом с тобой и, словно обезумевший, пялясь (именно пялясь) в твои сверкающе чистые глаза. Мне так нравится любоваться тобой, говорить с тобой, думать о тебе. Я не знаю, как выразить своих чувств, свою любовь к тебе. Не находится правильных слов в моей голове, тропов, чтобы описать насколько ты мне дорога. Сэцуко, я хочу иметь с тобой будущее, — на этих слов девушка поменялась в лице, немного вздрогнув.       — Что значит твоё «будущее»? — она забылась, прокручивала в голове каждое слово мужчины, искав ответ.       — Хочу связать свою жизнь с тобой, хочу просыпаться по утрам рядом с тобой, есть исключительно твою еду, гулять, держать твою далеко не хрупкую, но нежную руку, мечтать, смотреть на звёзды, засыпать под такие мимолётные разговоры. Хочу признаваться тебе в любви каждый день, каждый час. Хочу делать тебя счастливой, никогда не видеть на тебе слез — твоя улыбка услада для моих глаз. Я готов вечность целовать твои ладони, целовать тебя. Но я никогда не притронусь к тебе, пока ты сама того не захочешь. Я уважаю тебя, твою женственность и невинность, — он резко замолчал, подняв взгляд в потолок, а через полминуты добавил: — Я просто хочу быть рядом с тобой, хочу, чтобы ты стала моей. Я хочу сделать тебя своей женой… Вот ведь, ха-ха, я слишком много хочу и чересчур мечтаю. В общем, Сэцуко, я люблю тебя и хочу твоей руки, но, естественно, ты не обязана. Думаю, смогу прождать хоть сотню лет, надеясь, что в один день ты скажешь мне «Да». Я влюбился в твои голубые глаза, утонул в них с головой, а после полюбил тебя всю. Ты ангел воплоти! Не проходит и дня без дум о тебе. Никогда не забываю, даже на заданиях, — мужчина снова взглянул на эти щенячьи глаза, которые покрывались пеленой. — Знаешь, если бы я мог отдать тебе на сохранность своё сердце в золотом ларце, рискую получить его обратно в мелких-мелких осколках, то я, как последний влюблённый болван, без раздумий вручил бы его тебе, — он мило улыбнулся, вытерев скатившуюся слезу из апатитовых очей. — Прошу, дорогая Сэцуко, улыбнись. Ты не должна ронять слез из-за меня, никогда…       Девушка часто закивала, улыбаясь и продолжая плакать. Она прильнула к нему, вжимаясь аккуратным носиком в ключицу, слабо подергивая им. Спина судорожно вздымалась, когда по ней проходилась мужская рука — слегка грубая кожа из-за вечного держания и использования оружия, но такая тёплая и родная. Кёджуро натянул на Китамуру спавшее тонкое одеяло, которое сейчас походило больше на бесполезный мусор, ведь нужное тепло исходит из тела дорого человека. Ей так замечательно хорошо, а ему не менее. Они млеют в объятиях друг друга.       Наконец, совладав с эмоциями, девушка вытерла оставшиеся слёзы предплечьем, походя на провинившегося ребёнка, который пришёл раскаиваться в содеянном родителям. Она осторожно приподнялась, прильнув своими губами к тонким другим, нежно чмокнув их и отстранившись, чтобы видеть лицо того, кого любит, в котором нуждается изо дня в день, который заставляет сердце бешено стучать, просясь выйти наружу, словно птичка из места своего заточения — клетки.       — Добрых снов, дорогой Кёджуро, — шепотом произнесла брюнетка, засматриваясь тому в очи.       — Спокойной ночи, моя милая Сэцуко, — чуть громче, чем она и с привычным басом в голосе, пожелал Ренгоку, укладывая девичью голову себе на грудь.

***

      Достопочтенные гости, которых так долго ожидала увидеть госпожа Ода, чуть ли не ругая девушку, что та уже небось запамятовала про существование стариков, сидели за столом, отведывая плотный завтрак, который хозяйка самолично приготовила. Специально встала пораньше — хотя врач не рекомендовал пока так нагружать себя, советуя побольше спокойствия и размеренности в жизни Оды-сан, — сходила в огород за свежими продуктами, несколько часов корячилась возле кухонного стола.       Итог: довольный и сытый столп пламени и недовольная, что хозяйка так пренебрежительно относится к своему здоровью, и сытая мечница ранга Цучиното.       А когда госпожа Ода и вовсе взялась мыть грязные миски, Сэцуко резко поднялась из-за стола, сурово произнесла: «Я сама!» и перехватила посуду, сложив все в небольшой таз. Старушка опешила, хотя и понимала, почему брюнетка так злиться на неё, однако возражать не стала, улыбнувшись и подняв вверх руки, мол, делай, что хочешь.       А вот Кёджуро наоборот, очень бодро и радушно разговорился с господином Ода обо всем, начиная от расспросов про семью и заканчивая внешней и внутренней политикой вышестоящих — будто мужчина этим увлекается. Однако слушать возмущения Оды-сама насчёт нововведений и разного рода недовольства по поводу работы местных организаций было скорее забавно, чем интересно. Особенно Сэцуко. С её стороны было слышно больше смешков, когда хозяин поместья делился своими претензиями к властям. А когда он поворачивался с нахмуренными бровями в сторону хохотушки, то та резко отворачивалась, протирая тарелку от влаги хозяйственным полотенцем. Что ж, злиться на брюнетку он, всё-таки, не мог — слишком сильно любил, чтобы бранить.       — Сэцуко, помнишь старого плотника Ясуши? У нас тут за углом жил, на соседней улице. — девушка задумалась, повертев отрицательно головой. — Ну, как нет? Он такой хромой ещё, к нам приходил всё, с тобой играл. Туберкулёзом болел.       — А! Всё, вспомнила. Он ещё на железной дороге работал, в депо поезда чинил?       — Да-да, он. В общем, вчера нашли его… изувеченного всего, поблизости рельс, там буквально пару шагов от станции… неживого, — старушка тяжело вздохнула, а Сэцуко вскинула брови. — В деревне уже столько слухов. Ох, и, говорят, демоны остепенились, истребителей не боятся, в открытую… убивают. А кто, говорит, маньяки бродят по городам, убивают, а потом грабят. Да… жалко мужика, хром был, болен, но доброй души человек. Жалко-жалко…       — И никто даже не видел ничего? — Китамура отложила миску, облокачиваясь спиной о стол, поглядывая на не менее ошарашенного Ренгоку.       — Да чего там увидишь-то? Ночью это было. Но на самой станции женщина пожилая работает, еду продаёт. Вот, рассказывала, пошла она, значит, мусор выбросить… ну, скопился. И как будто что-то набросилось на кого-то. А она-то в демонов верит, в отличие от внучки своей. Ну и воротилась обратно на станцию, никому и ничего не сказав. Уж не знаю точно это или нет, но, по крайней мере, о том говорит жена Ясуши. Она чуть ли не уверена, что дело рук нечистых. А всем, кто наговаривает на неё и на загадочное убийство, она проклятья шлёт. Ох, бедная, от горя помрет скоро небось и туда… к нему, — Ода-сан замолчала, перекрестившись и схватившись рукой за лоб, а после продолжив: — Господи, будь они все прокляты. А вы, дети мои, будьте осторожны. Понимаю, что работа у вас такая, но бдительнее будьте. Даже у опытных и сильных мечников должны быть уязвимые места, я разве не права, Кёджуро? Ты же там по званию выше Сэцуко.       — Да, все верно, уважаемая! Мы хоть и тренируемся, оттачивая своё мастерство, но недооценивать врага не должны! — воскликнул Ренгоку, немного привстав с места.       — Вот-вот. Ладно, не будем о плохом. Расскажите лучше, как проходят ваши дни. Что нового? — оглянувшись на мечницу, задалась Ода, подзывая ту сесть за стол.       — Да все как прежде. Надеюсь, что кое-кому скоро дадут заслуженный отпуск, — Китамура окинула Кёджуро лукавым взглядом, — а то ежедневные задания уже даже я не переношу.       — Я тебе говорил, дорогая Сэцуко, что на неделе подойду к Главе, — слегка растерянно подал голос мужчина. — К тому же, кто будет оберегать мирных граждан?       — Неужели в организации дефицит обычных мечников и столпов? Думаю, подменить кто-то вправе.       — Да, но не все так просто. Нужно ведь ещё отчеты от моего имени писать.       — Нууу это не оправдание, — Сэцуко по-детски надулась, скрестив руки на груди.       — Милые бранятся — только тешатся, — улыбнулась Ода-сан, хитро посматривая на влюблённую парочку и переводя взгляд на мужа.       Сэцуко улыбнулась, положив голову на плечо рядом сидевшего Кёджуро и вскинув на него глаза. Как таковой ссоры и не было, просто девушка немного погорячилась. Но повысить голос на Ренгоку она не могла, как и он на неё. Всё-таки, у них было понимание друг друга и взаимопомощь, чего другим может не хватать. Однако Китамура часто упрекала столпа, что, мол, она хочет просыпаться и засыпать рядом с ним, обнимать его, а не подушку, готовить еду на десять ртов, а не только на Сенджуро и Шинджуро, и только к вечеру на Кёджуро. Он прекрасно понимал её негодование, но поделать ничего особо не мог. За последний месяц количество его миссий резко увеличилось и про «ежедневно» Сэцуко не утрировала. В общем, он поговорит. Завтра. Да, завтра!