Через тернии изгнания

      Духота смешалась с запахом крепкого табака. Солнечный свет пробивался сквозь массивное окно, нагревая просторный холл, а вместе с ним и тяжёлые шторы, отливающие при свете золотой кройкой на бардовом бархате. Отдалённо раздавались обрывки серьёзных разговоров и непонятная беготня. Разговоры у прохожих были на свой манер, но, по большей части, все имели одну большую, общую тему.       СССР не особо вслушивался в них, смотря в окно и докуривая тлеющий бычок. При малейшем упоминании нашумевших тем, коммунист старался сбежать как можно быстрее. Советы выдохнул и хмуро покосился на пепел — но теперь от суда не сбежишь. Всё начатое нужно доделывать до конца. Всегда. Тем более, если полностью осознавать весь масштаб проблемы, желание решить её становится необходимым. Но...       Последние несколько недель Союз чувствовал себя усталым. Выжатым, словно лимон. Столько шума и суеты крутилось вокруг этого суда, что у коммуниста практически не оставалось времени отдохнуть и побыть наедине с самим собой. Ну ничего, — утешал себя СССР, глазами изучая строение дворца, — главное, что всё закончилось. Он справился и теперь дело осталось за малым. Ещё немного и можно будет вздохнуть с облегчением. Хотя... так ли это на самом деле?       Есть у людей одна фраза... Коммунист услышал её очень давно, он не помнил всех слов досконально, но чётко запомнил заключающую часть о том, что время лечит. Союзу всегда было интересно, сколько времени должно пройти, чтобы оно начало действовать хоть немного. В его случае это скорей как маленький пластырь на открытый перелом. Да какой там перелом... На отрубленную, нет, вырванную конечность.       После победы Союз старался избегать лишних разговоров, да и вообще много говорить. Это у него получалось мастерски. На всех важных заседаниях и собраниях он почти не разговаривал, высказывался чаще однословно и только по делу. Правда, в голове всё складывалось совсем не так. Собственные мысли, увы, так просто не отключишь. Коммунист часто находился где-то в себе. Много размышлял, болтал сам с собой, не обращая внимания на окружающий мир. Чаще всего подобные разговоры приводили к очень неприятным выводам. Тошнило от всего. От этих лиц, которые он теперь видит ежедневно, от общей обстановки и лишнего накала, от всего этого грёбанного окружающего мира, которого он добился, которому и так отдал слишком много. — Мы готовы начать, — раздался грубый голос на весь холл. — Прошу всех участников МВТ* пройти и занять свои места.       Коммунист кинул бычок и небольшую урну, задержавшись и наблюдая за тлением. — Сейчас суд начнётся, — раздалось рядом. — Чего стоишь? — А зачем бежать? — поднял голову и убрал лишние волосы со лба СССР. Недолго думая, он повернулся и посмотрел на главные двери, возле которых толпился народ. — Нет смысла лезть в толпу. — Надеюсь, что всё пройдёт быстро, — скрестил руки американец.       Союз мрачно усмехнулся. — Слишком много хочешь. — Ну, — повёл глазами США, — если бы ты доделал всё до конца, то мы бы здесь не стояли.       Коммунист сжал зубы, сдерживаясь от того, чтобы ответить своему собеседнику. Выдохнул, прикрыл глаза. Снова ушёл в себя. Это всегда помогало, когда рядом находились нежелательные кадры. Однако интересно, размышлял СССР. В самом деле, если бы он поступил по-другому, то оказался бы здесь? Стоял бы тут и вёл разговор с США? Вообще, стоял бы на своих двоих? Стоял бы? И дело здесь не в том, что он не доделал, дело в том, чего он не сделал с самого начала. — Пошли, — вывел его из размышлений американец. — Все уже внутри.       Союз открыл глаза. Пора. — Стой, где стоишь! Или я выстрелю!       Коммунист замер, вглядываясь в потрёпанное дуло, направленное на него. Оружие дрожало в руке своего хозяина, однако, сам Союз был совершенно спокоен. Его не трясло, он не злился, не боялся, взгляд не выражал ничего. Коммунист поднял глаза, посмотрел на воротник изорванного кителя, на ослабевший и криво свисающий галстук. И тут ему попались глаза. СССР ждал от них чего угодно — холодности, высокомерия, злости, ярости — но точно не страха. Казалось, что он заживо съедал эти голубые радужки.       Союз поднял руку, словно играя с ним в игру. Дуло опасно дёрнулось. Коммунист же приложил ладонь к порванной щеке, которая пострадала несколько часов назад, потёр её, ощутил сильное жжение. — Замри или я выстрелю! — требовательный вскрик.       Они стояли друг напротив друга. За окнами рушились дома, громыхали взрывы, пламя пожирало всё на своём пути. Чёрные клубы дыма вздымались над городом, затмевая и без того серое небо. Крики и рёв танков смешались друг с другом, создавая кровавую симфонию. Их обоих могло разорвать прямо сейчас, ударь снаряд не в ту сторону или окажись поблизости снайпер. — Ну так стреляй, — негромко произнёс СССР. — Давай! Пробей мне грудь.       Собеседник снова дрогнул, крепче вцепившись в оружие. Коммунист с кривой улыбкой отвёл взгляд к разбившимся вдребезги окнам. Боится? Неужели его враг боится? Почему сейчас? После того, что произошло, он просто не в праве испытывать страх. Он должен был уже давно вырвать его с корнем, залить бензином и сжечь дотла, без остатка. — Даже если ты убьёшь меня, остальные найдут тебя. Ты окружён. Больше некуда бежать, — улыбка пропала, словно её никогда не было.       Они стояли друг напротив друга, но эта пропасть между ними по-настоящему непреодолима. Интересно, успел подумать Союз. Если бы у него самого было с собой оружие, он бы выстрелил сразу, без промедления? И дело было совсем не в войне, а в её непосредственном конце. Они же здесь, последняя встреча, последний разговор. Значит, это конец? Но конец для кого? СССР смотрел на потрёпанное дуло, когда внезапно оно перестало дрожать и опустилось.       Союз поднял взгляд. Его собеседник отшатнулся, вальяжно взяв оружие в другую руку, и тихо усмехнулся, покачивая головой. Холод, пробирающийся по плечам коммуниста, плавно проникал внутрь. Что он задумал? СССР совсем не боялся умереть, нет. Но что-то мрачное просачивалось в этой усмешке, в этом непонятно откуда взявшемся спокойствии. Противник поднял руку с оружием, медленно наставил его на Союза и резко поднял вверх, изображая выстрел. Коммунист не дёрнулся, заострил внимание на всё ещё поднятой руке и вздрогнул от шокирующего осознания. Нет, это было бы чересчур. — Что ты делаешь? — решился открыть рот СССР.       Но его собеседник плотно сжал губы, явно намереваясь не проронить больше ни слова. Секунда, и рука резко опустилась к виску. У Союза от увиденного расширились глаза. Раздался выстрел. — Ты уверен, что не будешь менять решение су... — начал было США, но сигаретный дым, вываливающийся из ноздрей, не дал ему продолжить. — Да, — ответил СССР, облокотившись на перила и разглядывая заходящее солнце. — И прекрати уже спрашивать меня про это. — Я просто удивлён, — всё ещё откашливаясь, произнёс американец. — Зачем тебе это? — А кто ещё будет этим заниматься? — покосился на него коммунист, прикуривая. — Вы что-ли? Могу предоставить возможность, если есть желающие.       США промолчал, хмуро выбрасывая бычок на ступень и растирая его ногой. Вернувшись к своей обычной непринуждённой позе, пристроив локти на перила, американец уставился на небо. Начинало темнеть. — Главное, что всё закончилось. Война позади... — Но суд ещё не окончен, — перебил его Союз. — Все эти разрушения, смерти. Всё разорено... — В том-то и проблема, что у тебя дел лопатой копай, а ты за что взялся? — посмотрел на него США. — Закончил бы с ним и дело с концом. Зачем оттягивать расстрел? — Займись своей частью, — затянулся коммунист. — А в мою часть решения не лезь.       Раздался выстрел.       Третий Рейх зажмурился от сильного удара по голове. Попытался взяться руками за голову, но у него не получилось. Что-то мешало ему. Нацист открыл глаза и понял, что лежит на полу, а над ним склонился СССР, перехватив обе руки своими и удерживая их. Союз был разъярён и тяжело дышал, глаза бешено бегали по сторонам, то и дело возвращаясь к перехваченному оружию и свежей дыре в стене.       Какое-то время они смотрели друг другу в глаза. Коммунист обмяк, однако руки держал наготове, стискивая тонкие запястья сильнее, не позволяя сопернику вырваться. Но тот и не пытался. Лишь потеряно смотрел на него, будто готовился задать вопрос, что всё это значит, потом, внезапно что-то осознавая, продолжал молчать. Вокруг всё стихло. Ну или так только казалось... Не было больше ни выстрелов, ни громыхания бомб, ни криков, будто они уже всё выяснили. Но что это было? Впервые за столько лет Союз... растерялся? Нет. Это не было растерянностью, ею даже не пахло. Но что тогда? Почему? Ведь это решило бы всё в один миг, поставило бы жирную, кровавую точку и он был бы свободен. Разве он не заслужил? СССР путался, отупевший от собственных, распоротых и успевших порасти гноем мыслей.       Коммунист отпустил свободную руку противника и яро выхватил у него пистолет — он так устал. Ему просто хотелось, чтобы всё это закончилось. И уже неважно — как. Третий лежал спокойно, не сводя с него пустого взгляда. Но вдруг удар! СССР откинулся назад и схватился уже за вторую щёку. — Зачем? — поднялся на колени немец, тряся нанёсшей удар рукой.       Союз сплюнул и наставил на него оружие. Третий насмешливо свёл брови и рассмеялся, взявшись за ушибленный при падении затылок. — Ну давай... Или тебе ещё есть, что сказать?       Тут совсем рядом раздались голоса. Союз повернул голову к раскрытой настежь двери, прислушиваясь: за окнами и правда всё стихло. Этот выстрел был последним, что он слышал. Третий тоже смотрел на проём и внимательно прислушивался. Они успели лишь посмотреть друг на друга, когда в помещение ворвались военные. — Взять его, — скомандовал своим СССР, опуская оружие.       Коммунист медленно поднялся на ноги, пока солдаты скручивали нациста. Утерев грязным рукавом набежавший пот со лба, Союз посмотрел на то, что осталось от окна, всмотрелся в небо: чёрный дым всё ещё валил вверх, однако тучи отступали, позволяя солнечным лучам осветить разрушенную, горячую землю. Весенний ветер обдувал пострадавшие щёки, слегка леденя, успокаивая нарывающие от соли и грязи раны. Всё вокруг вдохнуло в себя эту прохладу, ожило, пропитываясь ею. СССР поджал потрескавшиеся губы, ощутил уже привычный привкус железа. Едва усмехнулся. Неужели конец? Теперь все было кончено? Правда конец? Даже не верится... — Что с ним делать? — отвлёк коммуниста голос красноармейца.       Союз прекрасно чувствовал, ощущал на себе этот кровоточащий и одновременно разочарованный взгляд, просящий повернуться и посмотреть, встретиться с ним. Эти голубые глаза прошли через его затылок и вышли с другой стороны, оставив невидимую дыру, размером с кулак. Но коммунист не повёлся, продолжая смотреть в окно и сжимать в руках пистолет. — Уводите вниз, — устало прикрыл глаза СССР. — И глаз с него не спускайте! Свяжите так, чтобы не было и шанса вырваться, хоть ноги прострелите, понятно? — Есть!       Только после того, как в комнате стало пусто, Союз решился повернуться. Отшатнувшись в сторону, словно вусмерть пьяный, он оглядел разваленный кабинет и оцепенело уставился на свастику, обдуваемую ветром. Ярость охватила его с новой силой. Выставив оружие, коммунист прицелился и выстрелил в неё несколько раз. — Не убил, не убил, не убил... — бормотал СССР, выстреливая снова и снова, шатаясь из стороны в сторону, заливаясь истеричным смехом, леденящим собственное тело.       Патроны уже давно закончились, но он всё нажимал на курок. В комнате снова стихло, однако шум от выстрелов не исчез из головы коммуниста. Он слышал его — ритмичный, грубый грохот. Руки, не дрогнувшие при последней схватке, наконец-то затряслись и СССР отшвырнул пистолет в сторону. Провёл руками по грязным волосам, прикладывая ладони к ушам в попытках остановить грохот и успокоиться. Уставился на пробитую пулями свастику, снова пошатнулся, запнувшись, вышел из полуразваленного кабинета, пока снизу к нему со всех ног неслись солдаты, услышавшие выстрелы...