Через тернии изгнания

9 сентября 1945 год — Как его состояние? — петляя из коридора в коридор за дежурным и удерживая в руках внушительного вида стопку из папок, поинтересовался Союз. — Стабильное, — вдруг дежурный резко остановился напротив массивной двери, из-за чего СССР чуть не налетел на него. — Правда за все эти несколько месяцев он не проронил ни слова.       Дежурный повернулся к нему, протягивая небольшой ключ. Союз, сосредоточенный на том, чтобы не выронить всю эту макулатуру, аккуратно прислонил их себе на грудь и вытянул ладонь. — Ох, — спохватился мужчина, сунув ключ в руку коммуниста. — Позвольте помочь!       Минута, и документы уже были в руках дежурного. Союз уставился на дверь — заходить туда не было совершенно никакого желания. Более того, ноги вдруг стали словно ватные. Было бы отлично остаться здесь и не открывать эту дверь, не заходить, не приближаться, — но он не мог. Тем более СССР был тут не один.       Медленно открыв дверь и пропустив дежурного с документами вперёд, коммунист вошёл и огляделся: небольшая железная комнатка для допроса с двумя дверями, незамысловатым столиком, да стульями. Ничего примечательного, мысленно хмыкнул Союз. Отсутствие окон и хотя бы небольшого шкафа можно было пережить, но вот то, с кем ему придётся здесь находиться, — угнетало. Какое-то время СССР и вправду задумывался о том, чтобы пересмотреть решение суда, но после окончания войны всем и так хватало неразберихи, да и суд всё ещё продолжается, а его конец, казалось, совсем не собирался приближаться. — Благодарю, — произнёс коммунист, наблюдая за тем, как дежурный складывает папки на стол. — Не стоит, — отозвался мужчина, освобождая место для СССР и отойдя к двери. — Я прикажу, чтобы его привели.       Союз кивнул и дежурный скрылся за дверью. Выдохнув, коммунист снял с себя пальто, бережно повесил его на спинку стула и принялся разбирать папки по цветам, стараясь отвлечься от того, что ему предстоит. По правде сказать, это совсем не отвлекало... но занимало руки, чему он был благодарен. Это было всяко лучше, чем сидеть и ждать своей участи. Не то чтобы его здесь ждало что-то ужасное — нет. СССР оказался тут по собственному желанию и не по собственному одновременно, поэтому будь его воля, он всё равно очутился бы в этой допросной и единственное, на что он надеялся, так это на то, что пробудет здесь не так долго.       От мыслей его отвлекла открывшаяся со скрипом дверь. Коммунист рывком открыл первую попавшуюся папку и сделал вид, что что-то усердно разбирает в бумагах. Напротив шаркнул стул, лязгнули цепи, щёлкнул железный замок. — Если что-то будет нужно, охрана стоит за дверью, — обратился к Советам один из конвойных. — Да, — махнул им Союз, усаживаясь за стол, всё ещё таращась на документы и не поднимая головы.       Стоило конвою скрыться, в допросной воцарилась гнетущая тишина. Союз вытянул руки, заглянул в разбросанные листы, ища глазами нужное ему дело. Просматривая даты и названия дел, записанные в столбик по алфавиту, коммунист всё больше хмурился. На удивление, вся тревожность Союза прошла, оставив после себя лишь непонятный осадок. Ему совсем не хотелось поднимать взгляда, но всё это выглядело уж слишком по-детски. В конце концов они оба взрослые и нечего здесь разыгрывать комедию, подумал коммунист, шелестя бумагами. За свои поступки нужно отвечать.       Собрав всю волю в кулак, СССР наконец-то поднял голову и замер: Третий Рейх сидел напротив, смотря на него исподлобья, чуть склонив голову набок. В этом взгляде не было ничего устрашающего, скорее что-то горделивое и одновременно скучающее скрывалось за этими голубыми радужками. Казалось, время пошло быстрее. Руки нациста, скованные наручниками, были вальяжно раскинуты на другой части стола, однако сцеплены в замок, а форма, вернее то, что от неё осталось, имела место быть. Они смотрели друг на друга, словно ожидая, кто первым начнёт разговор. Но никто никому не уступал. Союз, которому нужно было озвучить цель этого собрания, тоже молчал, стуча пальцами по столу. Рот словно склеили разваренным клеем. Но что ещё оставалось? Если он не заговорит, то они так и просидят здесь в тишине. Хотя, промелькнуло в голове у СССР, может быть оно и к лучшему? Им ничего не нужно выяснять, суд всё сделает сам, так зачем начинать? Оставить всё как есть до окончания суда и всё. — Ты знаешь, зачем тебя привели? — всё же переступил через себя коммунист.       Третий приподнял брови, удивившись тому, что с ним заговорили, но тут же вернул себе изначальное выражение лица. — Теперь ты будешь приходить сюда какое-то время до окончания суда, — проигнорировал молчание СССР. — Если есть, что сказать или возразить, то делай это сейчас. Суд это учтёт.       Но Третий молчал, лишь презренно усмехнувшись и посмотрев по сторонам. Союз поджал нижнюю губу. — Если ты и дальше будешь молчать, как молчал эти несколько месяцев, то всё затянется надолго, — отвёл от него взгляд СССР, взяв в руку ручку. — Поэтому советую не тянуть и сотрудничать.       После этих слов Третьего будто подменили. Нацист вытянулся, глаза сделались узкими настолько, насколько это вообще было возможно. Наклонившись над столом к коммунисту, он тихо, но не менее устрашающе прошипел: — Назови хоть одну причину, по которой я должен разговаривать, а тем более сотрудничать с тобой.       Союз резво наклонился к нему навстречу, яро, но так же тихо ответив: — Отсутствие дыры в твой голове. — Думаешь, что я скажу тебе спасибо? — вдруг разошёлся в презрительной улыбке нацист, снова облокотившись на спинку стула. — Мне не нужна твоя благодарность, — произнёс сквозь сжатые зубы СССР, воткнув ручку в стопку бумаг. — Более того, мне не нужны твои извинения. Тебя всё равно расстреляют или сожгут в камере — дело времени. И ты либо сотрудничаешь, либо можешь и дальше продолжать строить из себя чёрт знает что! — Тогда зачем было останавливать? — ухмыльнулся Рейх. — Останавливать? — переспросил коммунист. — Останавливать, — снова мрачно улыбнулся Третий. — Зачем остановил? Застрелился — и нет проблем. Ты же у нас такой бедный и во всём правый, столько от меня натерпелся. Герой! Так почему ты не добил своего врага? — Ах ты гадёныш, — произнёс СССР, вскочив со стула и схватив немца за грудки. — Посмотрел бы сначала на себя! Из нас двоих оружие было только у тебя, так почему же не убил? Уже ведь наставил его на меня, так в чём была проблема? Испугался? У нашей высшей расы вдруг поджались булки при виде русской свиньи? Что же ты его на себя-то наставил? — Да как ты смеешь, — остервенело дёрнулся Третий в попытках схватить коммуниста, но наручники, прикованные к ножке стола, не позволили этого сделать.       Союз оттолкнул нациста и уселся обратно, потирая лицо руками. Рейх, приземлившийся на стул, поправил китель и яростно уставился на коммуниста, прожигая его взглядом. Ничего другого от этого разговора СССР и не ожидал. Но ему правда было интересно, почему Третий не убил его. Более того, ему было интересно, почему он, Союз, сам не убил Третьего Рейха. Все эти месяцы он спрашивал себя об этом, но мысли лишь находили непонятные отмазки: не успел, помешали солдаты. Ведь, думал он, солдаты были бы совсем не против того, чтобы он выстрелил Третьему в лоб. Наверное даже обрадовались бы... Тогда почему? Пожалел? От одного произношения этого слова Союза воротило. Он не мог пожалеть! Не мог! Эта гнида никогда никого и ничего не жалела, так как он мог пожалеть его, после всего, что было? Такое просто невозможно! Не он один спрашивал себя об этом, спрашивали и другие, но коммунист никогда им не отвечал. Что он мог ответить, если сам не знал, почему поступил именно так?       С другой стороны, может быть Третий не выстрелил по этой же причине? СССР мысленно прыснул. Чтобы Третий Рейх кого-то пожалел? Это было бы похоже на плохую комедию. Но если вспомнить эту дрожь и испуг в глазах при последней встрече... Союз чертыхнулся и принялся разгребать папки, не обращая внимания на своего заключённого.       Время шло. Тишину нарушал лишь шелест бумаг и скрежет ручки. Третий сидел молча, лишь иногда громко вздыхая от скуки и наблюдая за работой коммуниста. Союз оставался к этим вздохам более, чем равнодушен. Если нацист предпочитает молчать — это его право, и нарываться на бесполезную ругань между ними СССР не собирался. В конце концов лучше сидеть в тишине, нежели собачиться через каждое слово, подумал коммунист. Однако, даже сидеть в тишине с ним было тяжело. Напрягало само присутствие Третьего поблизости, напрягал этот взгляд и само молчание. Хотелось встать, выйти и больше никогда не заходить сюда, не разговаривать, не смотреть на него. Спустя несколько часов комната и вовсе начала на него давить. Невозможность открыть окно и вдохнуть свежего воздуха угнетала. Оторвавшись от бумаг, коммунист вдруг поднялся и прошёлся вокруг, разминаясь. — Что, ножки затекли? — вдруг подал голос Третий Рейх, подавив смешок. — Уработался? — Что-то ты слишком разговорчивый, — вертя кистью, угрюмо отозвался СССР. — Лучше закрой рот, пока ты меня ещё раз не вывел. — Надо же мне хоть с кем-то разговаривать, — вытянул шею и хрустнул ею нацист. — Так и с ума сойти можно. — Поговори с кем-нибудь другим, — уселся обратно за стол Союз, сердито посмотрев на него. — Я тебе — не собеседник. — Зачем тогда ты согласился сидеть со мной? — сощурившись, спросил Рейх. — Кто сказал, что это было по моей воле? — нехотя ответил раздражённый СССР. — Думаешь, я бы захотел находиться с тобой в одной комнате? — Да брось, — рассмеялся Третий. — Думаешь, что я настолько глуп? Ваша охрана слишком много треплется, я своими ушами слышал, что это было добровольным решением. Суд здесь не при делах. — Залепить бы тебе, гниде, уши, чтобы не грел, — гневно прошипел коммунист, захлопнув папку. — Я согласился на это, потому что никто из других не согласился бы сидеть здесь с тобой! — А ты у нас, получается, доброволец? — насмешливо отозвался нацист. — Возможно я ошибаюсь, но тебе досталось больше всех, так с чего вдруг ты вызвался? — Как же ты меня достал, — взялся за переносицу сердитый СССР. — Заткнись уже и сиди тихо, либо вызову конвой. — Вызывай, — безразлично ответил Рейх, пытаясь вытянуть ноги под столом. — Ни у одного тебя ноги затекли. Эти железки не дают размяться. — Раз так, то будешь сидеть здесь, пока не скажешь мне хоть что-нибудь по делу, — произнёс Союз. — И плевать я хотел на твои проблемы с ногами.       Третий внимательно оглядел своего собеседника, хмуря брови и попутно над чем-то раздумывая. Коммунист мысленно удивился, не сводя с него такого же хмурого взгляда. Неужели? Он сейчас что-нибудь скажет? — Если я буду говорить, то мне придётся меньше страдать от твоей физиономии, так? — склонил голову на бок нацист. — Несомненно, — сквозь сжатые зубы ответил СССР. — Ты говоришь, я записываю, спрашиваю детали и тебя уводят. — А что, если я скажу тебе, что ничего не знаю? — вдруг разошёлся в ледяной улыбке Рейх. — Поверишь? — Ни единому слову, — сердито прищурил глаза Союз. — Только вот я не понимаю твоих мотивов. Тебя всё это время неоднократно приводили на допрос и ты ничего не сказал, ты молчишь все месяцы нахождения под стражей и даже сейчас отказываешься говорить. В чём мотив? Тебе всё равно уже нечего терять. Поведай же нам всем о своих "великих" деяниях перед кончиной, ты ведь так ими гордишься. — Если бы я и сам знал о них хоть что-нибудь... — спокойно отозвался Третий, разглядывая помещение и с трудом сложив прикованные наручниками руки на затылке. — Может и рассказал бы что-нибудь интересное, но как ты уже сказал, мне нечего терять, я ничего не знаю и просто спокойно жду. — Ждёшь чего? — вопросительно нахмурился русский. — Что ты несёшь? — Скажу так, — нацист перевёл на него свой холодный взгляд и чуть наклонился вперед, заговорив сиплым шёпотом. — Не надо было мешать мне в нашу последнюю встречу. Я хотел сделать как лучше, но ты всё испортил. Раньше он охотился за тобой, потому что ты путал ему карты и неправильно играл в его игры, а после того, как я решил застрелиться и по твоей тупости остался жив, я тоже стал его мишенью. Теперь он точно ищет способ, как быстрее убить меня, да и тебя добить в придачу. И да простит меня планета, но лучше бы я сдох от той пули или в своей камере от огня, нежели при иных обстоятельствах.       Коммунист непроизвольно раскрыл рот, переваривая сказанные слова, но ничего здравого в голове не образовывалось. — О ком ты, чёрт бы тебя побрал? — тряхнул головой ничего не понимающий Союз. — О-о... — протянул Третий. — Поберёт, поберёт нас обоих и не сомневайся. Дело времени. И когда он придёт, даже вся ваша усиленная охрана не поможет. — Что за дебильные угрозы? — вышел из себя коммунист, вскочив со своего места и громко ударив рукой по столу. — Думаешь, что расскажешь мне сказку про хрен-пойми-кого-ты-там-выдумал и я тебе поверю?       В этот момент двери в допросную открылись и на пороге появилась охрана, отреагировавшая на удар. СССР мельком взглянул на них и тут же приковал сердитый взор на Рейха, который с таким же непоколебимым спокойствием наблюдал за ним исподлобья. — Я и не заставляю тебя мне верить, а лишь говорю по делу, как ты и просил. Мне всё равно на этот суд и на его решение. Я всё равно умру, а тебе могу лишь дать совет, по старой дружбе, — ухмыльнулся нацист. — Не расслабляйся. Война ещё не закончилась и не закончится даже после моей смерти. А теперь я хочу вернуться в свою камеру. Больше нам с тобой разговаривать не о чем. — Увести! — приказал охране Союз, опускаясь на своё место и предаваясь тяжёлым размышлениям, пока Третьего отстёгивали и выводили из допросной.