Рядом.

Эйден винил себя. Возможно, далеко не в гибели человека, который был ему также близок, как сестра, чей образ со временем расплывался в сознании пилигрима и становился всё менее чётким. Но винил в том, что повёл себя последним идиотом, как только оказался внутри стен этого выжившего города. Он ведь знал правила, которые не раз вытаскивали его из различных передряг. Они были простыми, как дважды два, и состояли всего лишь из одного единственное пункта. Который мужчина благополучно просрал. Не привязывайся к людям, это будет стоить жизни. Но кто же, блядь, знал, что придётся расплачиваться чужой? Почему никто не предупредил Эйдена, что он будет вынужден переступать через труп своего возлюбленного, чтобы банально выйти из помещения после тяжёлой драки? Тяжёлой, скорее, в моральном смысле. Потому что ебаный Хакон не хотел по-настоящему вредить ему. Потому что Эйден не планировал его убивать. Потому что у них не осталось никакого выбора, и покинуть церковь мог только один. Пилигрим детально помнил глаза напротив, которые буквально молили его: «Сделай это, ну же! Не тяни, парень». И эти воспоминания настолько крепко осели в его памяти, что, спустя время, не без труда переваривая произошедшее по дороге между пунктами назначения, вскоре у него начали галлюцинации. — Привет, малыш, — в одной из вылазок брюнет удивлённо останавливается и берёт в руки рацию. — Хакон? Аппарат выключен, на экране не показано, что Колдуэлл подключен к какому-либо каналу. Да и мог ли бывший бегун разговаривать с ним? Неужели выжил? — А что, тебя уже кто-то другой называет малышом? — усмешка в голосе заставила Эйдена на секунду улыбнуться. — Как ты там? Я беспокоюсь за тебя, парень. Слышал, в последнее время твоё состояние ни к чёрту, становишься растерянным. Разве пилигримы допускают подобное? — Нет, — подносит рацию ближе ко рту, на всякий случай. — Не могу перестать думать о тебе. Я.. я планировал.. — Не забивай себе голову ерундой. Ты же не хочешь, чтобы старина Хакон устроил тебе длинную и, поверь, ужасно нудную проповедь по этому поводу? Вообще-то, хотел. Если это значило, что Эйден сможет слышать приятный мужской голос кареглазого, то он совершенно не был против. Но почему-то промолчал. Краем глаза успел заметить, как некоторые выжившие с осуждением косятся в его сторону. Он вновь посмотрел на экран рации и убедился, что ничего не поменялось. Честно постарался сдержаться, чтобы не засмеяться от безысходности. Это был первый раз, когда Хакон вышел на несуществующий контакт. Потому что брюнет лично похоронил его, зная, что никому в этом городе не интересен очередной труп какого-то мужчины. Спустя ещё пару пустых разговоров о том, что Эйдену нужна передышка от происходящего, мужчина перестал появляться в его голове. Это случилось ровно перед встречей с Вальцем, а после неё затишье всё ещё продолжалось. И, с одной стороны, надо бы радоваться, но с другой.. — Тебя пиздец как не хватает, приятель, — сидя рядом с могилой бывшего бегуна и аккуратно поправляя пальцами лепестки искусственных, но уже довольно потрёпанных цветов, которые нашлись под одним из завалов, Эйден тихо всхлипнул. Так тихо, чтобы самому не услышать, потому что ему ещё ни с кем не приходилось проявлять эту слабость. Рядом мелькает чья-то тень, и мужчина успевает поймать глазами край зелёного пончо и светлый рюкзак-сменку, как у школьников. Он вскакивает с насиженного места и бегом направляется туда, где скрылся знакомый силуэт. Но никого не находит. Он собирается вернуться обратно, сонно потирая глаза и сваливая всё на усталость, но вдруг снова замечает тень. Только повыше. — Хакон, это ты? Мужчина сверху реагирует и внимательно смотрит на Колдуэлла с высоты. На какое-то мгновение брюнету кажется, будто он чувствует, как по чужому лицу расползается игривая ухмылка. «Если хочешь узнать, догони», — звучит у него в сознании, и он срывается вперёд. Ловко двигаясь по балконам соседнего дома, на крыше которого скрывается силуэт, Эйден уже через минуту оказывается в нужном месте. Он чувствует, как его органы накалились до предела, а воздух стал ощущаться настолько холодным, что буквально резал лёгкие изнутри. Кажется, он никогда так не торопился никуда, как сейчас. Но эти старания, как можно скорее добраться наверх, были награждены. Почти на самом краю стоял мужчина. — Хакон, — растерянно выдохнул пилигрим. — Не хватает меня? — спросил черноволосый, чуть ли не смеясь от этих слов, которые раньше слетели с уст Колдуэлла. — Брось. — Это правда. Я скучаю по такому засранцу, как ты, — он осмеливается подойти ближе. — Но я всегда рядом, — пилигрим замечает его широкую улыбку, как только становится сбоку. — Просто ты не можешь заметить это. Перестань приходить ко мне, — намекая на могилу, попросил Хакон и выпрямился. — Не вынуждай меня смотреть на это и разочаровываться. — Почему? — Твоё место там, Эйден, — его рука поднимается в воздух и указывает вдаль, на горизонт. Мужчина задумчиво смотрит вперёд. Он не совсем понимает эти слова и начинает из-за этого хмуриться. Неужели Хакон не хочет его видеть? Хотя странно думать об этом, когда знаешь, что разговариваешь с галлюцинацией. Чисто теоретически.. он всегда будет смотреть за ним? Видя некоторое смятение на лице пилигрима, Хакон продолжает: — Ты разве забыл наш договор? — Был бы дураком, случись это. — Тогда ты должен идти, — Хакон делает небольшой шажок в бок, чтобы притянуть к себе мужчину за шею, перекидывая руку. — В твоих руках моя мечта. Исполни её. И научись этому сраному сёрфингу! Порадуй бывшего таксиста своими неуклюжими попытками. Эйден не может ответить, не может смотреть также счастливо и открыто, как кареглазый. Но он не отрывает взгляда от его лица, будто изучая в последний раз таким живым, бодрым и по-прежнему идеальным. Эйден начинает смеяться, обнимая в ответ мужчину за талию. — Знаешь, — в итоге, говорит он, — я ведь не успел тебе признаться. Я тебя-.. — Но-но-но! Замолчи сейчас же! Колдуэлл удивлённо замирает, но расслабляется, как только замечает всё ту же довольную улыбку на лице бегуна. — Давай оставишь эти слова для берега моря. Мне будет приятнее, если ты скажешь это прямо там. А ещё лучше, если вообще прокричишь! Хочу, чтобы весь мир узнал, что я сцапал себе самого охуенного пилигрима. — Придурок, — легко смеётся брюнет, прикрывая глаза. Он чувствует, как в груди приятно отлегает та тяжесть, которая лежала на сердце с самого последнего их разговора по-настоящему. Когда он поднимает веки, рядом уже никого нет. Остаётся лишь прохладный ветерок, который будто подталкивает его вперёд: в ту сторону, где скрывается горизонт. И Эйден понимает, что пора ему возвращаться к роли пилигрима. Море, так море.