Как Аказа хотел сделать Кёджуро демоном

      Когда-то очень давно у него было что-то ценное. Что-то дорогое, что следовало беречь. Но он не смог. Он всё потерял. В тот момент внутри него всё умерло. Не было ни боли, ни страдания — только пустота и смутное желание исчезнуть.       Не хочу. Я ничего не хочу больше. Я не могу. Не хочу.       Когда его нашёл Господин, ему было уже всё равно, что с ним будет. Выдержал бы он кровь Господина, меняющую его, или нет — это было неважно. Больше ничего не было важным.       Тогда пришла жажда крови. Это было что-то извне его сущности, что-то чужеродное, не его желание, не его жажда. Ему не нравилось чувство голода, поэтому он не отказывал себе в крови и плоти.       Оказалось, что всё это увеличивает его силу. Тело помнило боевые навыки, они работали сами. В беспамятстве и бесчувственности он выполнял приказы господина и питался.       Тогда из глубин чёрной дыры, которая была его нутром, выползла потребность стать сильнее. Он не знал, зачем. Но ему это было нужно.       Ещё сильнее, ещё, ещё и ещё. Неважно, чего это будет стоить, потому что уже давно ничего не является важным.       Его существование приобрело две грани, которые тянули на себя, дёргая его то в одну сторону, то в другую. И ему было всё равно: стать самым сильным или исчезнуть без следа. И то и другое его бы устроило.       Аказа. Это имя даже звучало как пустое место. Господин сказал, что его имя есть материя всего сущего, невидимая и незримая, но из неё состоит всё на свете. Он осознавал, что и смысл его имени был двумя гранями: всё и ничего. Ничего, из которого состоит всё.       Аказа не понимал, какое еще «всё». Лично он был переполнен пустотой от края ногтей до самых кончиков волос.       Он не сразу заметил, что его техника крови имеет форму снежинки. Вернее, он конечно, заметил, но ему было всё равно, пока кто-то не спросил «Почему?»       Почему юки (снег)?       Коюки.       С этим именем вернулась боль. Боль колола из глубин чёрной пустоты, словно эта чернота была раной, которая всё никак не регенерирует.       День за днём, ночь за ночью: боль, боль, боль, боль.       Он стал измученным и дёрганным. Это мешало ему становится сильнее, и он затолкал поглубже раздражающую и непонятную боль, бросил её в черноту этой дыры. Так ему снова стало всё равно: больно или нет, какая вообще разница. Обошла ли его по рангу такая фальшивка, как Доума — без разницы. Ранг не характеризовал его силу. Ему нужно было стать сильнее лично для себя.       Следующее осознание случилось, когда он встретил в лесу, возле дороги, девушку. Она была вся избита, сильно ранена, но продолжала отбиваться от насильников. Её красота померкла от крови, грязи и ран, одежды были порваны, из её конечностей ушли все силы, но она стискивала зубы и продолжала отбиваться. Аказа так и не узнал её имени: она умерла от потери крови, даже после того, как он разорвал на куски двоих мужчин, которые издевались над ней. Она увидела разорванные тела своих мучителей и умерла с облегчённой улыбкой на губах, не вымолвив ни слова.       Как жаль.       Противное чувство сожаления почему-то не отвратило демона, и в следующий раз ему удалось спасти того, кто сражался из последних сил.       Это переросло в его привычку. Некоторые из спасённых искренне жаждали его отблагодарить, даже несмотря на то, что он демон. Аказа подумал, что это удобно. А ещё совсем немного смешно. Возможно, назойливым истребителям было бы лучше заняться своими, людскими проблемами, чем гоняться за демонами.       Несмотря на боль и сожаление, внутри он всё ещё был пустым.       Не хочу. Я ничего не хочу больше. Я не могу. Не хочу.       День за днём, ночь за ночью.       Всё чаще боль выплёскивалась наружу сокрушительной волной прямиком из чёрной пустоты внутри него и захватывала его сознание. Чаще всего это происходило, когда он убивал людей ради пищи. Он не знал, почему. И ему было всё равно. Чтобы боль не мешала, он перешёл на кровь, не убивая так часто, как раньше. Возможно, если бы он питался лучше, то убил бы Доуму и занял место Второй Луны снова. Но ему было всё равно.       Когда он встретил Кёджуро, ему стало так паршиво, как не было уже десятки лет. Боль из чёрной дыры затопила его снова, заколола изнутри сотнями игл. Этот Столп Пламени действительно мог бы его, наконец, убить.       Он мог бы исчезнуть. Без следа, без памяти, без сожалений, он мог бы наконец-то перестать… всё. И стать ничем. Аказа так сильно этого захотел, что даже не сразу осознал, что он снова чего-то хочет. Что он желает.       Желание.       Но Кёджуро, возбудив его азарт своими техниками, отработанными до совершенства, показав ему несгибаемую силу духа, вселив в него надежду — о небо, надежду? — вдруг резко сбавил темп.       Они сошлись, когда он уже был измотан: как нечестно, совершенно нечестно! Все его силы должны были быть направлены только на то, чтобы убить Аказу — а иначе, какого чёрта! Почему?       Любому другому он бы этого не простил. Но Кёджуро был единственным, уникальным противником, который мог бы поддержать обе грани существования Аказы: если бы он проиграл бой, он вознёс бы Аказу на новую ступень развития силы, ведь победить такого Столпа было бы честью, как и сотворить из него демона. Если бы он убил Аказу — было бы славно, наконец-то это всё закончилось бы. Он был в крохотном шаге от того, чтобы либо умереть, либо убить Кёджуро, но!       Подожди, подожди, подожди!       Так не пойдёт. Я хочу больше, больше, больше!       Кёджуро что-то кошмарное сотворил с ним.       Боль. Сожаление. Желание. Надежда. Жажда. Возмущение. Желание, желание, желание!       Эмоции обрушились на него таким потоком, что он даже не осознавал, что происходит, он едва поспевал за событиями, он не успел вообще ничего осознать, как сильнейшая жажда, которую в нём разжёг этот человек, поглотила его целиком.       Из-за этого он с ужасом ощутил и другие эмоции. Он почувствовал красоту проработанной сложнейшей техники, когда на него обрушился прекрасный Дракон Чистилища, жажда крови вновь взяла его за горло, когда он увидел, как кровь заливает лицо мечника, возбуждение переполняло его тело, когда в него вторглась горячая энергия ки Кёджуро, а тихими днями в нём пульсировала надежда на то, что Кёджуро наконец-то убьёт его, когда вылечится.       В ту ночь, когда он увидел побледневшее лицо Кёджуро, осознавшего, что его коснулся демон поцелуем… Аказа почти услышал, как из чёрной, бесконечно пустой бездны внутри него раздаются крики всех, кого он убил.       Так это, оказывается, и есть ад. И он внутри Аказы.       В другую сторону тянули какие-то иные желания.       Хочу поговорить с ним. Скорее уже выздоравливай. И зачем я только сломал кость. О небо, какого чёрта ты такой деревянный? Интересно, как быстро ты бы научился получше шагать. А если расшевелить как следует твои лёгкие? Сколькому я мог бы тебя научить. Стань же демоном, и я всему научу. Как бесит твоя самоуверенность! Откуда все эти шрамы? Так красиво. Не могу перестать смотреть на твои волосы.       Теперь Аказа горел желаниями, мыслями, жаждой. Всё это вытесняло чёрную дыру внутри него — она становилась меньше, тише. Словно пламенная ки Кёджуро поселилась в нём, зализывая края ада — стоило ему оказаться рядом, и он терял голову. Это всё происходило так быстро, что он не успел даже очнуться, как, потерявшись в бушующих чувствах, прижимался к Кёджуро, сдирая с него одежду, впиваясь в него поцелуями, с головой отдаваясь неизвестному наслаждению, которое так оглушало, как не оглушали никакие удары.       Кёджуро смог заполнить эту кошмарную адскую пустоту.       * * *       Глициния распустилась в полную силу.       Всего за каких-то пару солнечных дней всю округу наполнил нежный аромат, яркая зелень разбавилась многочисленными гроздьями бледно-сиреневых цветов.       Нежный и едва сладковатый аромат наполнял воздух абсолютно везде, и пока этому радовались обитатели поместья бабочки, Ренгоку с некоторым смятением осознавал, что он впервые в жизни не может порадоваться цветению вместе со своими друзьями и товарищами.       Вряд ли Аказа придёт, когда вокруг разлит запах, жгущий ему горло.       К тому же, они договорились прекратить тренировки на целых десять дней, чтобы сломанная кость Кёджуро наконец получила хотя бы шанс на то, чтобы срастись.       Получается, что ближайшие дни у них нет повода видеться. Официально.       А неофициально, Кёджуро очень хотел снова увидеть его. Они ведь почти не разговаривали после того, как уснули в Ханне. Проснувшись перед самым рассветом, Аказа разбудил и отправил юношу в поместье бабочки, чтобы у лекарей не возникло ненужных вопросов.       Кёджуро был уверен, что все вопросы отпали бы сами собой, если бы он послал записку о том, что ему захотелось погреться в горячих источниках. Это была правда, и в этом не было ничего подозрительного.       И вот у Кёджуро снова много вопросов.       Почему Аказа отправил его в поместье бабочки?       Он не хотел, чтобы мечник видел, где и как демон проводит дневное время?       Он не хотел больше быть рядом?       Он был смущён их близостью?       Кёджуро надеялся, что именно третье предположение было верным. Возможно, то, что произошло между ними, для Аказы было слишком, и он не был готов открыться больше. Не каждый ведь может держать душу нараспашку — мечник часто себе об этом напоминал.       Но если верны первые два предположения, тогда Аказа и правда может не найти причин появится в течение ближайших десяти дней. Тем более, что расцвела глициния.       Тем более, что есть ещё один очень серьёзный вопрос.       Кибутсуджи Мудзан.       Ренгоку, как и все истребители, знал, что первый демон имеет некую власть крови над всеми, с кем он ею поделился. Никто из них не знает, какую именно, но демоны не могли даже произнести вслух его имя.       Судя по всему, Аказа теперь в опасности. Если, конечно, он всё же решится ответить на чувства Кёджуро.       Перед глазами вставало отмеченное лицо, украшенное наслаждением. Глубокие, плавные толчки, вбирающие всю его длину в себя, вкупе с закушенной губой и рычащими стонами. Его жадные поцелуи до сих пор горели на коже, как только Кёджуро вспоминал о них. Он даже и представить не мог, насколько это волнующе — быть единым с тем, кого любишь. Это просто сокрушительно.       Решится ли Аказа прийти?       Прошло три дня.       Пламя внутри Кёджуро горело жарко, словно желая снова выйти за пределы его тела.       Как было бы хорошо снова разделить энергию с тем, кого любишь и кому доверяешь.       Четыре дня без тренировок стали сами по себе тренировкой силы воли. Без единого напряжения, даже без разминки, вообще без единого упражнения.       Глициния цвела на каждом углу.       Пятью днями медитаций и внимательной заботы о ранах можно было уже гордиться.       Гори она огнём, эта тоска, он не собирался ей сдаваться. Он вылечится и сможет снова сражаться с ним. Только на этот раз они встанут на одну сторону.       Сладко-карамельный вкус красного чая Цзинь Цзюнь Мэй сполна наградил его за пять дней выдержки. Он продолжит. Еще пять дней, и они увидятся. Станет легче, всего лишь через пять дней.       Концентрация дыхания сбилась самым позорным образом, когда Кёджуро поставил чайную пиалу на доску и спиной ощутил присутствие демона на крыше своих покоев. Улыбка озарила его лицо, и внутри стало настолько легко, будто с сердца упали несколько каменных обручей, о присутствии которых он не догадывался. Он довольно выдохнул, счастливо улыбаясь и восстанавливая дыхание. Юноша не торопился подниматься на крышу — одно только присутствие Аказы заставило его сердце стучать быстрее.       Кёджуро покачал головой. Удивительно, что творит с людьми любовь.       Еще немного посидев внизу, за чайной доской, он понял, что демон не хочет спускаться, и поднялся на крышу сам. Его глазам вновь предстал Аказа в угольно-чёрной юкате. Фейерверки расцвели внутри юноши, когда он понял, что демон пришёл с миром — в человеческом облике и в обычной одежде, не для боя или тренировок.       Он пришёл просто увидеться.       Кажется, что сердце колотится в горле.       Аказа поднял взгляд на него и смотрел, не отрываясь, пока Кёджуро садился рядом с ним. Светло-голубая радужка его глаз была едва заметна в темноте ночи, казалась прозрачной, словно вода или лёд.       Кёджуро мог бы бесконечно долго молчать, окунувшись в этот острый, требовательный взгляд, и ему даже не нужно было говорить или слышать в ответ что-то вроде «здравствуй», «чем ты был занят» и прочего.       Он пришёл. Этого достаточно. Этого уже очень и очень достаточно.       Аказа слегка приподнял бровь, опуская взгляд на грудь мечника, словно желая спросить о его безумно колотящемся сердце, стук которого он, конечно же, услышал. Но демон не нарушил тишины, и юноша, ощутив новую волну какой-то непривычно нежной теплоты, потянулся к его запястью. Демон позволил прикоснуться, и Кёджуро поднёс его руку к своим губам, оставив лёгкий поцелуй на запястье, слегка сжимая его пальцами.       Аказа смерил его внимательным взглядом и едва заметно придвинулся ближе.       — Я пришёл проверить твои раны, — спокойно проговорил демон.       — Рёбра больше не болят, — тихо ответил юноша, оставляя руку демона в своей.       — Перелом зафиксировали, — заметил демон. — Вижу, и меридианы чисты: прогоняешь энергию по телу.       — Да. А с твоей ки ветра можно ускорить лечение. Если ты хочешь, — добавил Кёджуро, не опуская взгляд.       Демон отвёл глаза. Внутри Кёджуро вновь вспыхнул фейерверк: демон словно заразил его своей непомерной дерзостью, и теперь он творил с Аказой всё, что ему вздумается. Юноша коснулся пальцами его подбородка и легко прошёлся ими по губам. Светлые ресницы прикрыли полупрозрачный взгляд.       «Кёджуро», — одними губами позвал Аказа.       Мечник вдруг ощутил, будто что-то мешает. Или же чего-то не хватает. Возможно, отметок на теле, на шее, на лице, возможно, титулованных глаз или неприкрытой жадности во взгляде. Словно перед ним был кто-то незнакомый.       Не Аказа, Хакуджи.       Прислушиваясь к ощущению, Кёджуро задумчиво нахмурил тёмные брови.       Демон вопросительно посмотрел на него.       — Почему ты пришёл в этом облике? — прямо спросил мечник.       Аказа удивлённо моргнул. После недолгого молчания снова отвёл взгляд, обращая внимание на тёмный двор поместья, подсвеченный лишь несколькими тусклыми фонариками. Солнце село совсем недавно.       — Подумал, что тебе так будет проще, — наконец выдал он, подкинув только еще больше вопросов юноше.       — Мне было трудно? — удивился тот. Аказа открыто и внимательно посмотрел на него.       — Ты снова забыл, что я — демон? Кёджуро, что ты вообще собираешься с этим делать?       Ренгоку наконец понял. Так вот почему Аказа так сильно злился и рычал на него. Демон думал о нём, о том, как мечник будет оправдывать свою связь с тем, кого должен был убить, или умереть сам в случае неудачи. Сердце снова ускорилось. Аказа снова удивился, на этот раз не выдержав и спросив:       — И что за лекарства они тебе дают? Они сбивают твой сердечный ритм.       — Это из-за тебя, — честно сообщил юноша, заставив демона удивлённо выпрямиться.       — Из-за меня? Как это?       — Аказа, — покачал головой юноша; его сердцебиение не было сейчас важным вопросом, — мне не трудно. Я счастлив. Впервые в жизни мне повезло полюбить.       Демон округлил глаза, слегка отодвинувшись подальше от юноши, и отнял у него свою руку. Тот едва не засмеялся: Третья Высшая Луна сейчас вновь напоминал потрёпанного жизнью кота, который удивляется ласке человеческих рук. Эх, как же такого приручить?       — Я не собираюсь ни перед кем за это оправдываться. Ты тоже не должен. Да, с нас всё равно потребуют. Но это неважно.       — Ты спятил, — сообщили ему.       — Я всё осознаю. Поэтому тебе не нужно этого делать.       — Какого еще «этого»? — демон все ещё пытался отодвинуться, хотя Кёджуро всего лишь говорил, не пытаясь больше его трогать. Сейчас было важно донести слова до его сердца.       — Аказа. Тебе не нужно прятаться от меня.       Юноша солнечно улыбнулся, окинув демона взглядом, наполненным таким удовольствием, словно он смотрел на нечто красивое, что доставляло наслаждение уже одним лишь своим существованием.       — Я люблю тебя. Покажись, пожалуйста. Все эти пять дней я скучал по тебе.       Демон прижал правую руку к себе в каком-то болезненно-защитном жесте. Юноша прямо смотрел на него, словно ожидая чего-то, но не приближался. Терпеливо давал возможность демону отреагировать так, как он захочет, как он сможет. Нечасто, наверное, ему говорили такие слова. А истребители, которых он пытался убить — вообще, вероятно, никогда.       Через несколько долгих мгновений демон немного расслабился и свободно расправил плечи. Хоть он и не показал свой демонический облик, у Кёджуро возникло ощущение, будто его просьба дошла до Аказы.       Демон окинул его удивительно холодным, колючим и надменным взглядом прежде, чем предложить:       — Ещё не поздно все прекратить, Кёджуро.       Аказа выталкивал из себя то, что сказать был обязан. Он должен был. Кёджуро всего лишь… сколько? Лет двадцать? Он человек, он мог и заблуждаться. Какая еще любовь?       Боевой азарт мог вскружить ему голову. Аказа обязан был сказать и сказал:       — Откажись от этих чувств, они мимолетны и вскоре умрут, — челюсть буквально сводило от этих слов. — Это лишь наваждение. Прислушайся к голосу разума. Стоит ли ломать свою жизнь?       Скулы мечника едва не свело от вспышки не то злости, не то боли, но он нашёл в себе силы выслушать Аказу. На виске забилась жилка. Кажется, что горячей гневной волной затопило даже глазные яблоки.       — Последний раз предлагаю тебе: осознай, что я — демон. Я ем людей. Я — убийца. За любую связь со мной ты будешь проклят: от тебя отвернутся все друзья, родные и знакомые. Любой человек, лишь узнав об этом, будет так же тебя проклинать и неважно, сколько и чьих жизней ты там спас.       — Ты уверен? — сквозь зубы выдавил мечник.       Пламенная боевая аура уже выплёскивалась за пределы его тела, но демон и не думал отодвигаться или уходить сейчас. Напряжённые до предела, они не отрывали глаз друг от друга, словно были готовы кинуться друг на друга. У Аказы вновь возникло ощущение, что Дракон Чистилища сейчас обрушится на него всей своей мощью.       — Конечно, уверен! — раздражённо ответил демон.       — Ты уверен, что я в последний раз слышу всё это? — пламя с руки мечника лизнуло пальцы Аказы, добираясь, кажется, до самого его горла.       — Кёджуро! — он постарался произнести это как можно более злобно, нужно было донести до этого безумца…       Но вышло жадно. Так безумно, до боли жадно, будто Аказа хотел прямо здесь и сейчас не то сорвать одежду с мечника, не то вцепиться зубами в его шею, невзирая на его реакцию и чувства. Он действительно хотел его настолько сильно, что сводило конечности. Он хотел сделать его демоном, он хотел быть его любовником, он хотел провести с ним всё время, что у них могло быть, он хотел любить его, хотел, хотел, так сильно хотел его себе всего целиком.       «Я люблю тебя. Я скучал по тебе»       Демон испустил тихий рык и, мелькнув перед глазами мечника мгновенно появившимися отметинами, обхватил его лицо ладонями, пытаясь поцеловать. Но его настолько сильно трясло, что он просто опустил руку и рванул в сторону хаори юноши, обнажая его плечо. Кёджуро коротко вдохнул, услышав треск ткани, но не сделал даже попытки оттолкнуть рычащего демона от себя, наоборот, приобнял того, пальцами лаская порозовевшие волосы.       Аказа длинно лизнул его от ключицы до уха, тут же прокладывая обратный путь поцелуями вперемешку с лёгкими укусами.       «Ты — мой. Мой, мой!»       Из-за того, что его жажда Кёджуро хоть немного утолялась с этими поцелуями, жадное рычание переросло в какие-то мурчащие звуки. Кёджуро прикрыл глаза, улыбаясь. Неужели приручил? Получилось?       — … последний, — вдруг донеслось до него что-то бессвязное.       — Хм? — он с трудом соображал сейчас, от восторга кружилась голова.       — Я сказал: в последний, — тихо повторил Аказа, на несколько мгновений отрываясь от него.       Кёджуро понял.       О, да. Да, да, да. Великолепно! Какой прогресс!       — Хорошо, — искренне выдохнул мечник.       Разум немного поплыл от горячих поцелуев демона: тот выцеловывал каждый сантиметр его кожи и остановился, добравшись до большого шрама, пересекающего плечо. Кожа там была белая, грубая и плотная, выдавая своим состоянием тяжесть когда-то полученной раны. Демона бросало, словно по волнам: ему так нравились эти шрамы, но он ненавидел боль, которую было необходимо вынести в обмен на их обладание.       — Кто оставил его? — тёмные пальцы демона ярко контрастировали с белой кожей, лаская шрам.       — Это от плети, — выдохнул юноша. Поцелуи Аказы легко завели его, непривычного к ласкам, и он тяжело сглотнул, стараясь успокоиться.       — Напомни потом показать тебе блоки от кнутов и прочей извивающейся дряни, — демон бережно, насколько сумел, накрыл тканью хаори плечо человека, прижимаясь напоследок губами к его шее, даже не целуя, а просто касаясь. Голова шла кругом.       — Хорошо, — с удовольствием согласился Кёджуро. — Когда мы продолжим тренировки?       — Посмотрим на твоё состояние через десять дней, — с большой неохотой демон отодвинулся от него.       — Аказа, — заглянул в глаза Кёджуро, — давай пересмотрим нашу договорённость.       — Да уж, — усмехнулся демон, — ты расхотел меня убивать?       — Я хочу, чтобы ты жил. Но я не смогу простить убийства невинных людей, — твёрдо ответил пламенный Столп.       — Кажется, и мне есть чему у тебя поучиться, — кисло отметил демон.       Они немного помолчали. Предстояло слишком много трудностей, и никто из них не знал, как к ним даже подступиться.       — Ты всё ещё хочешь сделать меня демоном?       Как всегда, прямо и без предисловий, спросил мечник. Аказа со внутренней дрожью начал понимать, что, кажется, он любит эту его черту. Правильно. Зачем лишние церемонии в важных вопросах? Вот только ответить на этот вопрос было непросто.       — Я не знаю, — наконец признал демон.       Это было правдой. Оставить Кёджуро человеком означало постоянно терпеть риск потерять его из-за любой раны, болезни, в конце-концов, спустя каких-то тридцать или сорок лет, просто потому, что его человеческая жизнь закончится. И что потом делать Аказе здесь одному, без него?       Холодная эгоистичная натура демона подбрасывала ему варианты, в которых Кёджуро просто надоест вести ночной образ жизни, в которых он светлым днём встретит милую тихую девушку, захочет детей, и внутри демона вновь воцарится пустота.       Стань он демоном, всего этого не случится.       Стань он демоном — он перестанет быть собой.       До чёртиков страшно. Как же этот мир любви мог быть настолько хрупким?       Наутро после их первой ночи Ханна пришла к его покоям после того, как Кёджуро ушёл. Она видела Аказу насквозь, порой даже немного пугала его точностью своих высказываний.       Женщина поставила чайную доску перед демоном, лежащим на футоне под одеялом и заварила ароматный пуэр. Аказа незаметно покусывал изнутри одеяло, в котором сохранился аромат тела Кёджуро.       — Мой господин, — ласково позвала она.       Демон утянул пиалу с чаем под одеяло, не желая, чтобы она видела его лицо. Сейчас у него не было ни сил ни желания сохранять бесстрастие. Но первые же пару глотков немного привели его в чувство и он сел перед доской, завернувшись в одеяло, словно ребёнок, подхвативший простуду.       — Как приятно видеть вас таким счастливым, — улыбнулась Ханна.       — Не понимаю, о чём ты, — как можно более равнодушно проговорил демон.       Его голову атаковали страх и сомнения, он впервые в жизни попал в такую ситуацию и вообще пережил странный опыт.       Странный, но приятный, безумно приятный. Хочется повторить.       «Слишком сильно люблю тебя» и такое наслаждение на его лице, такие открытые, сильные движения, что Кё даже забыл про боль. Этот первый, неловкий поцелуй…       Аказа затаил дыхание. Даже просто воспоминания об этом заставляли все тело каменеть. Если они встретятся в ближайшее время, то демон точно накинется на человека. Так его раны никогда не заживут. Нужно было потерпеть хотя бы дней десять.       — Наконец господин встретил того, кому может открыть свою душу, — с нежностью сказала Ханна.       Её светло-сиреневая домашняя юката напоминала цвет глицинии, которая заполонила всю округу, и делала образ женщины чуть проще и вместе с тем моложе, чем обычно выглядели женщины её возраста. Аказа и девушки, живущие в этом доме, негласно решили не нагружать церемониями то редкое время, что они проводили вместе. Нарядится можно было перед гостями горячих источников или выходя в город.       — Ничего-то от вас не скроешь, — демон заварил следующую порцию чая, выжидая, когда листья отдадут побольше вкуса.       — Вы и не пытались, — ласково улыбнулась Ханна, — и это прекрасно. Мой дорогой господин, я действительно рада за вас от всей души.       Аказа тяжко вздохнул, наполняя пиалы.       — Видимо, есть некие трудности, — женщина склонила голову, уделяя внимание заварке чая. — Трудности, которые мне не понять.       Демон молчал. Даже если он и хотел поделиться своими тревогами, он не мог себе этого позволить: чем больше узнали бы его подопечные, тем в большей опасности бы оказались. Они — простые люди. Им не нужно знать, что древнейший демон и противостоящая ему организация были против союза внезапно и так глупо влюбившихся демона и человека. Третьей Высшей Луны, между прочим, и действующего Столпа Пламени. Настолько против, что без раздумий бросятся на них со всех сторон, желая уничтожить непостижимый и невыгодный для их репутации союз. О таком и правда лучше не знать. Поэтому Аказа молчал.       — Пусть мне не постичь ваших тревог, — проницательность Ханны впечатляла, — но вы всегда можете спросить себя сами: пожалею ли я, отказавшись от того, что подарила мне судьба?       — Пожалею ли я, если откажусь от него? — медленно повторил демон.       Если Аказа больше никогда не увидит Кёджуро? Если просто исчезнет. Если будет где-то там, далеко, не зная, жив он или умер? Если не увидит больше его улыбку, то, как он сражается, то, как полыхает от чувств, не услышит его смех и его голос, не почувствует его прикосновений, и больше никогда не услышит «я люблю тебя». Если больше никогда, никогда-никогда не почувствует снова, как чёрный холодный ад внутри него умирает, уступая место живым чувствам?       Демон закрыл лицо руками: невыносимо.       Невыносимо сильно пожалеет.       И теперь эту мысль необходимо было воплотить в жизнь: вот что было труднее всего.              Пока что Кёджуро был кругом прав: с них спросят за эту связь. Их сторонам не был нужен мир — только полное уничтожение друг друга. Девочка Камадо и Тамаё были лишь контрастным исключением, подтверждающим правило. Мол, вот бы все демоны были, как они. Ага, сейчас. Чушь.       Если господин окажется рядом — он просто сделает из Аказы лужу жидкого мяса одной силой мысли. Демон даже примерно не представлял, каким образом можно противиться этому влиянию, ведь он практически состоит из крови господина.       Хотя. Как сказать.       Его тренированное тело, его скорость, его навыки боя — это всё его личный опыт и старательные тренировки. От господина он получил огромную силу, регенерацию и жажду крови. К примеру, Аказа смог побороть последнее, питаясь лишь по мере необходимости, так может, он был в силах отказаться и от всего остального, освободившись от влияния крови господина?       Не попробуешь — не узнаешь. Этот вопрос оставался открытым до момента встречи с господином. Другая сторона вопроса — истребители демонов — не волновала его лично. А вот Кёджуро она волновать должна была. Ладно, если они просто будут высказывать своё отвращение, плевать на это. А вот если они примут меры, кинутся его убивать? Как тогда исполнить условие Кёджуро о том, что нельзя убивать невинных людей? Как вот здесь выкрутиться?       Какая головоломка. И почему нельзя было просто запереть пламенного в Ханне, спрятать от любых бед?       Нельзя, конечно, Аказа понимал — тот никогда не будет прятаться от проблем.       «Ты всё ещё хочешь сделать меня демоном?»       — Кёджуро, — наконец позвал демон.       Юноша молча слушал. Аказа сжал ладони, впиваясь ногтями в кожу.       — Я не стану. Тебя. Заставлять, — прорычал он через силу. Это был единственный верный путь.       — Аказа! — воскликнул мечник.       — Сам решай, — отрезал демон. — Я доверюсь твоему решению. Понимаю или нет — неважно, просто доверюсь.       Аказа прикусил губу до крови. Она мгновенно зажила. Сейчас это только разозлило демона. Чёрт побери! Какая ерунда. У него была такая сделка! Всего-то и нужно было, что победить Кёджуро в поединке, показать, как мала человеческая сила. И потом… И потом был бы шанс, что Кёджуро решит стать не собой.       Аказу всё еще разрывало на части.       — Мы всё равно сразимся! — заявил демон. — Ты должен понять, сколько всего тебе еще нужно выучить, чтобы противостоять сильному сопернику и при этом выжить.       «Я почти убил тебя тогда»       Кёджуро осветил улыбкой холодный, чёрный ад внутри демона. Когда-то на месте этой черноты было нечто важное: Коюки, Кейзо, отец, его надежды на достойную жизнь. Потом осталась лишь дыра, настолько пустая, что даже не болела. А теперь её края начало согревать пламя.       Да гори оно всё! Оно того стоило. Кёджуро того стоил.       Демон облегчённо выдохнул, опуская голову на сложенные руки: как будто бы отпустило. Наверное, он всё правильно сделал?       — Аказа, — с какой-то щемящей лаской позвал юноша, не отрывая взгляда от Высшей Луны, — можно поцеловать тебя?       — Нет, — вредно пробурчал демон, — и без того голова кругом из-за тебя.       Юноша тихо посмеялся. Демон посмотрел на него и прикрыл глаза на мгновение, тяжело сглотнув ком в горле.       — Не убивай меня, Кёджуро.       — Не делай меня демоном, Аказа.       Повеяло ветром с ароматом свежести, которую всегда можно было услышать перед грозой. Громовых раскатов пока не было слышно, но ощущалось, что где-то далеко ходят тяжёлые тучи с дождём, сталкиваясь друг с другом. Совсем скоро рокот придёт сюда вместе с грозой или даже бурей, срывая ветром цветы глицинии.       — Это наши новые условия? — усмехнулся демон.       — Так и есть, — согласился мечник.       — Интересно, — протянул Аказа.       — Весьма интересно, дорогие мои, — от звука нежного голоса хозяйки поместья их обоих сорвало с крыши вниз, во двор.       Кочо Шинобу опустилась на крышу столь незаметно, будто была воздухом, и уже черт знает сколько слушала их разговор.       Ну вот, пожалуйста. Началось.