7. i thought i could not be hurt (i) / я думала, что я неуязвима (i)
26 апреля 2022 г., 07:37
How frail the human heart must be —
a throbbing pulse, a trembling thing —
a fragile, shining instrument
of crystal, which can either weep, or sing.
(Sylvia Plath, I Thought I Could Not Be Hurt)
Как слабо все же сердце человека —
То лихорадочно трепещет, бьется,
То, словно чуткий музыкальный инструмент,
Стеклянным звоном плачет, то смеется.
(Сильвия Плат, "Я думала, что я неуязвима")
Ремус слегка открывает глаза, но он ничего не видит, так как веки снова закрываются. Он испускает придушенный стон, когда его тело вновь просыпается, но через секунду он возвращается в небытие. Люпин почти чувствует, как кто-то склонился над ним, шепча слова ему в ухо и держа его замерзшие пальцы. Он больше не чувствует жесткий пол под своими голыми ногами. «Должно быть, я парю в воздухе», — думает он смутно перед тем, как снова теряет сознание.***
— Дружище, ты уверен? — говорит Сириус с ухмылкой. — Не думаю, что девчонки заценят задние лапы. — Отвали, — отвечает Джеймс, и он вообще не выглядит взволнованным. Идеально сидящая мантия развевается за ним по ветру. Поттер знает, что сварил безупречное зелье, и он знает, что у него достаточно сил, чтобы выполнить заклинание, поэтому вряд ли что-то может пойти не так. — Тебе не нужно делать это, — говорит Ремус. Он знает, что тут его слова не имеют веса, все же Люпин чувствует необходимость сказать им хоть что-то. Он нервничает от страха и беспокойства, растущего в его животе. Выражение его лица отрешенное, зрачки расширены, а глаза красные от недосыпа. — А еще мне не нужно ходить в спальни девочек, — говорит Джеймс нагло, — но я хожу. Сириус пихает его локтем в ребра, и они все сдавленно смеются. — Все будет хорошо, — говорит Поттер, и он настолько уверен в своих словах, что Ремус верит ему. — До тех пор, пока ты не пытаешься задержать меня здесь, чтобы буря миновала, — добавляет он нетерпеливо, взмахивая рукой, чтобы они продолжали идти. Они молча заходят в Визжащую хижину и проходят в «гостиную». Сириус приземляется на маленький диванчик и соединяет руки за головой. Ремус слишком взволнован, чтобы спокойно сидеть, но все же опускается на диван рядом с Сириусом, который понимающе смотрит, как его костлявые руки боязливо трутся друг о друга. Сириус осторожно сжимает его плечо, как бы давая понять, что бояться нечего. Ремус не отвечает. — Ничего не происходит, — говорит Джеймс, передергивая плечами. Он направляет кончик палочки на сердце, что слегка выбивает Питера из колеи, и произносит заклинание: — Amato animo animato animagus. Он делает жест, будто чокается с кем-то невидимым, перед тем как залпом выпить кроваво-красное зелье из флакончика. Ремус думает, что он больной, но он не может отвести взгляд от Джеймса. Он должен заметить, если что-то пойдет не так и исправить это. Силуэт Джеймса расплывается, сжимается и снова меняется, когда он делает вдох. И вот внезапно перед ними уже стоит олень. Питер настолько удивлен, что это сработало, что выплевывает лист мандрагоры. Он еле слышно ругается, потому что понимает, что ему нужно найти другой лист и держать его под языком еще один месяц, чтобы он смог выпить зелье как его друзья. Ремус и Сириус буквально сходят с ума от восторга. — Сработало, — орёт Ремус. — Чёрт возьми, — кричит Сириус оленю, вскакивая на ноги. — Ты сделал это, — выдыхает Ремус, — ты сделал это! Больше он ничего сказать не может. Ремус не скажет, как он благодарен этим людям, этим детям, которые здесь ради него. Которые здесь ради него, которые принимают его, принимают его ругательства и благословения. Как он благодарен им за то, что они пытаются помочь ему. Как он благодарен им за то, что они просто существуют. Спустя пару минут Джеймс трансформируется в человека, покачиваясь на ногах. Они хватают его за руку и усаживают на диван, застенчиво улыбаясь. — Было больно? — спрашивает Ремус. — Нет, — отвечает Джеймс, трогая рукой свою макушку. Глуповатое выражение лица не покидает его. — У меня были рога, — шокировано. — Да, чёрт возьми.***
Его мозг медленно начинает работать. Люпин слышит, как горит огонь, как потрескивают поленья, как кто-то ходит вдалеке. Он снова ускользает. — Почему он все еще спит? — спрашивает кто-то, и его голос такой знакомый и незнакомый. — Что с ним не так? Ремус так и не слышит ответа. Он думает о том, как ему холодно и больно, как он вспотел и как он голоден, и черные точки снова завладевают его разумом.***
— Ты точно хочешь, чтобы я пошел? — спрашивает Ремус еще раз. Это ежегодный рождественский прием у Слизнорта, и, к его удивлению, Сириус пригласил его пойти туда с ним. Питер и Ремус не в клубе, но Питер решил, что он лучше проведет это время со своей девушкой, а сам Ремус планировал всю ночь читать книгу в общей гостиной. — Перестань ныть, — говорит Сириус, поправляя волосы перед зеркалом. — Лили и Джеймс тоже будут там. — Они всегда там, — добавляет Ремус тихо. Он не может сказать парню о том, как неловко и чудовищно он себя чувствует, тот бы все равно не понял. Это их седьмой курс и Слизнорт вряд ли помнит хотя бы его имя. Сириус выглядит как кино-звезда, унаследовавшая всю чистоту и очаровывающие гены Блэков. Он выглядит и ведет себя так безупречно мило, умно и уверенно все время, что страх в сердце Ремуса был бы для него лишь поводом для смеха, поэтому он даже не пытается объяснить. — Так какая разница? — произносит Блэк и поворачивается, замечая озадаченное лицо друга. — Мы все будем там, ты и я, Джеймс с Лили, будет весело. — Он замолкает на пару секунд, но видя, как Ремус хочет что-то сказать, продолжает. — Это может быть наша последняя вечеринка. — Не говори так, — отвечает Ремус. Брови нахмурены, сердце колотится. Это может быть их последнее Рождество в Хогвартсе, но это точно не последнее Рождество, которое они проводят вместе. — Война приближается, Ремус, — говорит Сириус несвойственно для него серьезным тоном. — Ты знаешь об этом, и я знаю об этом. Давай проведем хотя бы один вечер в спокойствии. Люпин лишь кивает, потому что сказать ему нечего. Он чувствует себя взволнованным только при мысли о том, что будущее может им подкинуть, но все же принимает совет Сириуса во внимание. Этим вечером, только этим и никаким больше, он не будет переживать о будущем. По крайней мере, он попытается. — Итак, — говорит Сириус, возвращая своему голосу шаловливый тон. — У меня есть это, — трясет маленькой флягой. — Мерлин, — бормочет Ремус. — Откуда ты это взял? — У меня есть секреты, — пожимает плечами Блэк, — у Бродяги тоже. Они не спеша прогуливаются до комнаты Слизнорта и слышат веселую мелодию даже с противоположного конца коридора. Внутри домашний эльф проверяет их имена в списке и пропускает в самую безвкусно, даже чересчур, обставленную комнату, которую они когда-либо видели. Сириус, не раз бывавший на балах и приемах чистокровных, ухмыляется при виде неподходящих друг другу узоров, свечей и безделушек, расставленных по всей комнате. В центре стоит Рождественская елка, до самой макушки украшенная чем-то золотым, красным и зеленым. Все выглядит таким чрезвычайно и безобразно помпезным. Они замечают Лили и Джеймса, сидящих на подоконнике, руки переплетены. Они выглядят поистине счастливыми и спокойными, что немного облегчает тревогу, стучащую в груди Ремуса. Некоторое время они болтают об уроках, экзаменах, людях и о многом другом. Обо всем, кроме самой насущной проблемы, все же каждый тихо радуется этому. Они знают, что совсем скоро не смогут это игнорировать. Комната медленно наполняется все большим количеством людей. Сириус незаметно подливает огневиски из фляги в их напитки, и с каждым глотком они все больше становятся беззаботными. После третьего стакана Ремус чувствует себя слегка пьяным. Профессор Слизнорт поднимает свой хрустальный бокал, медленно ударяя по нему ложкой, и все поворачиваются к круглому столу. Ремус рад, что он слишком далеко от Слизнорта, чтобы вести с ним беседу, но, как оказалось, Сириус был не единственным, кто принес свои напитки, и они понимают, что мужчина слишком пьян, чтобы произнести тост. Как только желудок Ремуса скручивает от подступающего голода, он теряет интерес к пьяному бормотанию мужчины. Он бездумно тянет руку к вилке, как тут же Сириус сильно бьет его по пальцам, тихо крича: — Нет! Смесь музыки и голоса Слизнорта достаточно громкая, чтобы хоть кто-то мог услышать жесткость в его голосе, но Ремус тут же трезвеет. Он обеспокоенно смотрит на Сириуса, пытаясь понять, что не так. Сириус, с взглядом полным отвращения, наклоняется к нему и шепчет: — Они серебряные, Ремус. Слова врезаются в него. Он не знает, подействовал ли на него так алкоголь, но внезапно он чувствует, как эмоции одолевают его, как ребенка. Ему хочется заплакать, устроить истерику прямо посреди комнаты, убедившись, что каждый человек слышит его полные боли крики. Ремус не должен расстраиваться, правда. Это то, чего он заслуживает. Он заслуживает напоминания о том, что он другой. Заслуживает напоминания о том, что он чудовище, чертов оборотень. Все в порядке, говорит он сам себе. Не стоит делать из этого такую проблему. — Я изменил их, — говорит Сириус прямо ему в ухо, — теперь все должно быть нормально. Ремус лишь угрюмо кивает, не в силах сказать ни слова. Он не видел, чтобы Сириус что-то сделал, но он всегда был хорош в беспалочковой магии. У Люпина больше не осталось особого аппетита, но он откусывает немного жаркого с горошком, чтобы развлечь свои руки. Когда он поднимает руку, чтобы закинуть себе в рот еще одну горошину, Сириус хватает его за руку. — Пойдем. — Что? — говорит Ремус, пытаясь сфокусироваться на губах Сириуса, когда его голос тонет в общем шуме. — Пойдем обратно в башню, — повторяет Сириус. — Мне скучно. Ремус только хочет сказать что-то о Джеймсе и Лили и о том, что было бы грубо просто уйти, но Сириус показывает на мутный силуэт целующейся пары за занавесками, и Ремус замолкает. Когда они покидают комнату, Сириус говорит: — Пойдем в астрономическую башню. Ремус снова удивляется, но его разум затуманен всем тем количеством алкоголя, которое он выпил, и ему кажется, что он может взобраться на Астрономическую башню прямо по стене. — Ладно, — говорит он тихо, и они начинают бежать по коридорам, мчась по лестницам и хихикая как дети, слыша чьи-то шаги. Когда они добираются до верха башни, они падают на пол, задыхаясь. Сириус достает маленькую металлическую флягу из кармана своей мантии, металл отражает отблеск звезд. — Чудесный вечер, — говорит Ремус, делая еще один глоток виски. — У нас же будет еще целая куча таких, ведь правда? — спрашивает Сириус. Ремус слегка поражен его умоляющим и испуганным тоном. Это все кажется таким ненастоящим, совсем не в духе Сириуса. — Да, — сдавленно бормочет он. Затем, полный пьянящего бесстрашия, он повторяет еще раз. — Да, чёрт возьми, — он останавливается, теряясь в словах, — у нас будут еще такие вечера. — Люпин раскрывает руки, будто пытаясь показать количество, и еще раз повторяет. — Целая куча. Сириус присоединяется к нему, широко раскрывая руки, и кричит «Целая куча!» в пустую ночь и черное небо. — С Рождеством, Ремус, — говорит Сириус с пьяной улыбкой на лице. — И тебя с Рождеством.***
Ремус просыпается, думая, что сейчас он увидит звезды или каменные стены Астрономической башни, но его глаза натыкаются на проблески пыльного дерева, прежде чем снова закрываются. Он снова чувствует руки на своем лице и шрамах. Касания ощущаются такими настоящими, что аж больно. Он часто мечтает о том, чтобы кто-нибудь держал его после превращений. Он мечтает о руках в своих волосах и на его коже, медленно успокаивающих его боль. Наверное, это сон, думает он. Но он рад, что он такой реальный, такой теплый и живой. Люпин чувствует укол в груди, думая о воспоминании, засоряющем его голову. Он удивлен тем, каким мечтателем был Сириус в возрасте семнадцати лет. Это было задолго до того, как Ремус действительно начал бояться чего-то. На самом деле, это было их последнее Рождество, которое они провели вместе. В следующем году Поттеры уже прятались. Было немного больно при мысли о том, как они думали, что у них впереди еще много чудесных вечеров. В каком-то смысле так оно и было, но они были пронумерованы и смазаны, и во всех них чувствовался оттенок страха. Так много дней с чистой тоской и счастьем, думает он, проваливаясь в очередное воспоминание, когда реальность снова ускользает от него.***
Этот день наполнен сладкой горечью, но они так долго ждали хоть крупицы счастья, что этот день ощущался настоящей сказкой. Вокруг, возможно, человек пятнадцать, у всех глаза на мокром месте от счастья. Сириусу немного грустно, потому что ему не разрешили устроить самую грандиозную вечеринку, чтобы поздравить своих друзей, но он счастлив из-за того, что он шафер. Он все еще счастливее чем когда-либо впервые за долгое время. Блэк просто не может стереть эту нахальную ухмылку со своего лица. Не то чтобы кого-то это волновало, его жизнерадостность кажется почти заразительной. Пока Лили и Джеймс медленно танцуют впервые в качестве женатой пары, Ремус не может сдержать своего счастья, озаряющего его лицо, ровно как и пару слезинок, скатывающихся по щекам. Он никогда не чувствовал себя таким глубоко и искренне счастливым за кого-то, и он так рад, что его друзья смогли найти спокойствие и радость друг в друге даже в самые темные времена. Он рад, что теперь они есть друг у друга, чтобы держаться, чтобы смотреть и улыбаться. Люпин чувствует крошечный укол в сердце, который ускоряет падение слез, укол, который просит любить, любить и любить, но он знает, что его пустая душа не выдержит этого. Вот почему он старается быть счастливым за них, и это действительно так, он рад за них. Когда песня сменяется, Ремус узнает мотив песни «Good Old Fashioned Lover Boy» группы Queen, и не может не усмехнуться. Еще одна вещь, которая связывает Лили и Ремуса, помимо страсти к учебе, это их любовь к маггловской музыке. Лили указывает на него, беззвучно подпевая, и он начинает пританцовывать, сидя на стуле. При виде Ремуса, играющего на воображаемой гитаре, Лили смеется от всего сердца. Сириус видит ее смех и хватает Ремуса за руку, заставляя его встать. — Теперь тебе придется танцевать, — говорит он в неверии, — ты танцевал без меня. Сириус кладет руку на грудь, как будто он ранен, такой же чарующий и игривый, как и всегда. Они все танцуют на траве, пока их ноги не начинают болеть и Лили не устает настолько, чтобы упасть на землю, утянув за собой Джеймса. Сириус смеется, смеется и смеется, пока его грудь не начинает болеть, и Ремус даже уговаривает Питера потанцевать с ними хоть немного. Лили не говорит о том, что Марлен и ее семья не смогли прийти, потому что они боятся, что их заметят, после того как мистер МакКиннон начал получать угрозы смерти. Они не говорят о том, как Дамблдор в своем письме упомянул, что, возможно, стоило бы приостановить работу Хогвартса, пока все не устаканится. Они не говорят о том, что Ремус скоро уйдет, что его пошлют в самый дальний уголок Европы по поручению Альбуса. Они просто танцуют, как будто у них нет никаких забот, пока Джеймс придерживает Лили за талию и крутит ее, напевая «Because I'm a good old-fashioned lover boy».***
— Гарри, — бормочет Ремус, как только у него хватает сил. Такое ощущение, будто его тело сломано, каждая кость крошится, а его крепкие мышцы и плоть трещат по швам. Он чувствует, что взорвется, разбрасывая повсюду ошметки и пепел, оставляя после себя пожар. Он произносит имя Гарри, но не может осознать почему. Люпин даже полностью не понимает, или не помнит, кто это, но его мозг буквально кричит это имя. Он чувствует, как слеза скатывается по его щеке, и он на подсознательном уровне боится, что соль разъест рану, но чья-то рука вытирает ее. Должно быть, отец, думает Ремус. Он ухаживает за ним после превращений, когда мать слишком боится даже дотронуться до него. Он теряется во времени и пространстве, скользя сквозь вселенную. Он больше не может ни открыть глаза, ни пошевелиться, ни заговорить, что пугает его. Внезапно он единственный, кто остался на Земле, единственный, кто дышит и проживает все эти ужасы. Ремус чувствует себя таким потерянным и таким окаменевшим, будучи крошечной точкой, которой он и является во всей вселенной больших кругов. Он чувствует себя так, словно он единственный, кто носит костюм из плоти в мире оболочек. Он так напуган, так напуган, так… Кто-то нежно гладит его по лицу. Ремус возвращается к путешествию сквозь пространство, пока его якорь не цепляется за очередное воспоминание, утягивая его за собой.***
Весь орден спит, за исключением двух людей, ютившихся на балконе. — Регулус мертв, — шепчет Сириус, сползая вниз на мраморный пол. Ремус пытается не выпустить свою скорбь наружу, спрашивая: — Что случилось? Он не испуган и не удивлен, ускользающая жизнь перестала быть чем-то шокирующим еще пару месяцев назад. Грюм говорит, что это чертова война, и вот, что происходит. Это все еще отзывается покалывающей болью в его животе с каждым вздохом, но Ремус не достаточно чувствительный, чтобы от этого его вырвало на кусты. Он действительно не знает Регулуса, знает лишь, что он был на плохой стороне, и это делает его отвратительным. Все же, он брат Сириуса и он мертв. Молодой парень, слишком молодой, чтобы различать плохое и хорошее. Да, они тоже молоды, но все же, это ранит. Слишком много людей отдали свои жизни по причине, которую они даже не понимают. Сириус говорит о том, как он не хотел рассказывать об этом Джеймсу и Лили. — Им и так есть о чем беспокоиться, — добавляет он. Затем он замолкает на некоторое время. Ремус достаточно хорошо знает, что значат изгибы и складки его лица, чтобы не вмешиваться. — Я не знаю, что случилось, — говорит наконец Сириус. — Он мертв. Он умер предателем. Сириус пытается сохранить хладнокровие и вести себя так, будто ему совсем не больно произносить эти слова, но Ремус понимает. Ремус понимает по маленькой трещине в его голосе, которую он пытается скрыть, и он понимает по его глазам, которые отчаянно ищут хоть кого-нибудь, чтобы посмотреть. — Мир не делится на хороших людей и Пожирателей Смерти, — говорит Люпин мягко. — Он был молодым и наивным, им так легко манипулировать. — Сердце начинает биться чаще, когда он пытается поверить своим же словам. Так легко винить кого-то, любого, когда ты так сильно страдаешь, но он пытается подобрать слова, которые бы утешили Сириуса. Сириус выглядит старше, намного, намного старше, чем он был несколько месяцев назад. Старше, чем когда он танцевал вместе с ним. Это тот измученный, истощенный возраст, который не соответствует его идеально сложенному телу. Это контрастирует с его кривой ухмылкой, которая становится все реже и реже, а его холодные серые глаза теперь выглядят просто мрачными. — Мы молоды, — выплевывает Сириус со злостью, и черные кудри на его лице подлетают от силы его движения. — Мы так чертовски молоды, и все же посмотри, где мы находимся. На каком-то мраморном балконе, попивая дешевое маггловское вино, думает Ремус. Вино, которое начало нравиться ему совсем недавно. Он пытается быть довольным при мысли о том, насколько дешев и эффективен маггловский алкоголь, но отчаяние в словах Сириуса раздается легким звоном. Посмотри, где мы находимся. — Ему не повезло, потому что у него не было Мародеров, которые помогли бы ему так же, как и тебе, — говорит Ремус. — У него был я, — его голос дрожит, пока он исправляется, — у него мог быть я. Сириус сжимает зубы и взмахивает руками. — И если он был таким ужасным, — почти не слышно, — тогда почему мне так больно? Ремусу сказать нечего. Он придвигается к нему ближе и прислоняется своим плечом к плечу Сириуса, который вцепился в свою ладонь зубами, чтобы остановить подступающие слезы. Его красные и полные боли глаза беспомощно смотрят на Ремуса, умоляя его сделать хоть что-нибудь. Он осторожно протягивает ему сигарету, последнюю в пачке. Обычно Ремус пересчитывает их каждый день, чтобы убедиться, что их хватит на как можно дольше, потому что он не может позволить себе покупать новую пачку каждый день. Но если бы Сириусу понадобилось, то он бы сделал самокрутку из собственной руки, поэтому это не проблема. Сириус, уже чуть более спокойный, сбрасывает вторую бомбу. — Я расстался с Марлен. — Но почему? — спрашивает Ремус, искренне удивленный. Они хорошо смотрелись вместе, думает он. Оба красивые, она умная, он добрый, они буквально освещали комнату своим присутствием. Ему нравится Марлен. — Мы не любим друг друга, — говорит Сириус. — И не думаю, что когда-то любили. — Мне жаль, — шепчет Ремус. — Нам просто был нужен кто-то, за кого мы могли бы держаться, — продолжает он, — но мы так больше не можем. Ремус понимает, о чем он. Вся эта смерть, боль и разрушения не дают думать ни о чем, кроме выживания, и они слишком измучены, чтобы пытаться держаться друг за друга только ради старых воспоминаний. — У тебя есть мы, — шепчет Люпин. — Я, Джеймс, Лили и Питер. У тебя есть мы. — Да, — бормочет Сириус, смотря на небо, — у меня есть вы.***
Больше так сильно не болит. Ремус чувствует себя неподвижным и онемевшим, как будто его замерзшие пальцы никогда не поднимутся, а глаза никогда не откроются, но это не больно. Он слышит стук собственного сердца в ушах, и тревога покалывает его кожу как тысяча маленьких шипов. Затем его внезапно осеняет. Он мертв? Так и должно быть, он не может придумать другой причины для своего умиротворенного состояния. Ремус не особенно опечален этой новостью, он так долго танцевал со смертью, что его не удивляет то, что его наконец поймали. Затем он вспоминает имя. — Гарри, — говорит он рассеянно. Он не понимает, как его потрескавшиеся, сухие губы открылись и издали звук. Он пытается встать, пытается пробудить свои омертвевшие конечности, он должен встать и найти Гарри. Ремус должен сказать ему, что не бросал его. Он должен сказать ему, что ему жаль. Когда он пытается приподняться на кровати, кто-то хватает его за плечи и опускает обратно. Это становится слишком сильным для его тела, и прежде чем Люпин успевает произнести его имя еще раз, он отключается.***
— Три королевы, — уверенно выпаливает Джеймс. — Ты блефуешь, — говорит Ремус. Он вскрывает карты на столе и улыбается. Джеймс неохотно забирает все карты. — Два короля, — добавляет Ремус и кладет свои две оставшиеся карты на стол. Джеймс изумлен. — Ты знаешь меня слишком хорошо, — говорит он наконец. — Чертовы игры магглов, — бормочет Поттер. Он сидит, скрестив ноги, в своих голубых пижамных штанах и выглядит действительно шокированным таким исходом. — У всех нас есть свои силы и слабости, — говорит Ремус, его голос более дразнящий чем обычно, да и сам он прямо лучится ликованием. Он только что честно и всухую обыграл Джеймса Поттера в карточной игре. Джеймс стукает его по голове тыльной стороной ладони, и оба смеются. Сразу после этого они слышат стук в дверь. Они слышат, как Юфимия Поттер поспешно спускается вниз, чтобы открыть дверь. — Сириус! Джеймс и Ремус подскакивают, будто их током ударило. Они собирались встретиться у Поттеров еще вчера, но в последнюю минуту Сириус прислал записку, что у него не получится и что Питер присоединится к ним на следующей неделе. Ремус рад, что Сириус смог убедить своих родителей, ведь прошло уже почти три недели с момента, как Мародеры виделись последний раз. Лето всегда было для них трудным временем после того, как они вместе просыпались и засыпали в одно время в течение учебного года. Однако, когда они видят потрепанную фигуру Сириуса, они приходят в себя. Сириус выглядит так, словно прошел через ад и вернулся обратно. Он выглядит бледным, покачиваясь на ногах. Сбоку на его шее зияет глубокая рана, тянущаяся от подбородка к ключице. Она больше не кровоточит, и похоже, что на ней образовалась гнойная корка, что удивляет Ремуса, так как Сириус всегда был хорош в заживлении шрамов. Он тот, кто залечивает его порезы и раны после превращения. На щеке маленький синяк, смутно напоминающий руку по форме. Сириус опускает свою наполненную до краев сумку на пол и медленно говорит «привет» спертым голосом. Они стоят на месте еще секунду, как статуи, и Ремус первый устремляется к парню, когда его колени подгибаются. — Что случилось? Они относят его на маленький диван, пока Юфимия торопливо проводит диагностику, ее лицо искажено в шоке. Сириус не бодрствует, но он и не без сознания, глаза закрыты, пока он лежит там, спокойный как покойник. Миссис Поттер похлопывает его то тут, то там, пытаясь удостовериться, что он в порядке. Сириус не выглядит как человек, с которым все хорошо, но они все знают, что он им ничего не скажет. Она осторожно зашивает рану и делает глубокий вдох, когда понимает, что она не так глубока, как кажется. Сириус выглядит таким истощенным, что он даже не двигается до тех пор, пока Джеймс не вмешивается и не забирает его из рук матери. Его ноги все еще дрожат, поэтому Ремус придерживает его за спину, пока они поднимаются по лестнице. Он опирается на руку, не говоря ни слова. Они идут обратно в спальню Джеймса, и Сириус все еще молчит. — Я наберу тебе ванну и принесу что-нибудь поесть. Хорошо, Бродяга? — нерешительно спрашивает Джеймс и выбегает из комнаты до того, как Сириус сможет возразить. Он выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание, поэтому Ремус без промедлений ведет его к постели Джеймса. Его плечи опущены, кожа серая, пока он сидит там, не сводя глаз с двери. — Позволь мне взглянуть на твою рану, хорошо? — мягко произносит Ремус. Он не знает, где находится черта между помощью и обращением с ним как с раненным птенцом, и он так боится обидеть его, но Сириус спокойно кивает. — Что случилось? — спрашивает Ремус еще раз, копошась в своей сумке в попытках найти маленький пузырек с экстрактом бадьяна. — Мы поссорились, — кратко отвечает Сириус. — Отец бросил в меня заклинание, — продолжает он, указывая на рубец на горле. Ремус проглатывает слова и не упоминает о том, насколько рана близка к вене и как быстро он мог потерять всю свою кровь за считанные секунды. Он не упоминает о том, что знает, что это уже не первый раз и это его не единственный шрам. — Мне пришлось стать Бродягой и сбежать через окно. У меня не было времени залечить порез, — говорит он. Юфимия отлично зашила его, но Ремус думает, что это чудо, что он добрался сюда с открытой раной. — К счастью, — подмечает Люпин, — я всегда ношу с собой немного настойки. Так получается, что я частенько получаю травмы. — Эту привычку он перенял от мадам Помфри, теперь у него всегда есть маленькие пузырьки с бадьяном и обезболивающие. На лице Сириуса появляется полуулыбка, и его голос снова становится своей обычной сардонической версией. — Что на этот раз? — Да я чертовски неуклюжий, — отвечает Ремус и запрокидывает голову, чтобы показать длинную белую отметину, оставшуюся от раны на его шее. — Я постоянно спотыкаюсь обо все. Сириус указывает на свою рану: — Теперь мы подходим друг другу. — На мне выглядит лучше, — пожимает плечами Ремус. — Но не переживай из-за этого слишком сильно. — Сволочь, — шепчет Сириус и слегка ударяет Ремуса по плечу. Когда Люпин поливает бадьяном очищенную рану, в комнату входит Джеймс с подносом, полным еды. — Девчонкам понравится, — говорит Джеймс, указывая пальцем на горло Сириуса. — Можешь сказать им, что получил это в схватке с драконом или что-то типа этого. — Даже врать не придется, — бормочет Сириус тихо, намекая на своего отца, и выражение его лица вновь становится серьезным. — Мне нужно где-то остаться, — говорит он. — Тебе есть, где остаться, — повторяет Джеймс, взмахивая руками, подразумевая свой дом. — Нет, Джеймс, — говорит он, пытаясь объяснить, — я в жизни больше туда не вернусь. — Тогда хорошо, что у нас есть дом с четырьмя пустующими комнатами. — Я не могу просить тебя об этом, — возражает Сириус. — И твои родители… — О, Сириус, отвали, с таким же успехом они могли бы назвать тебя своим сыном, ты же знаешь. Они едят в тишине, пока Сириус не подтягивает свою сумку к коленям и не достает оттуда бутылку. Это причудливая хрустальная бутылка, наполненная проворной оранжевой жидкостью. Этикетка с каллиграфической подписью, выведенной вручную, гласит «Огневиски, фирменный, 1877». — Я подумал, что раз уж я ухожу навсегда, — пожимает Сириус плечами, — то могу и сопутствующий ущерб нанести. — Мерлин, — шепчет Джеймс, эта штука наверняка дороже, чем он думает. Когда Вальбурга и Орион узнают, куда делась бутылка, то их ждет славное время. Ремус сомневается насчет того, стоит ли Сириусу пить, потому что он все еще выглядит таким хрупким и болезненным, но он ничего не говорит. Они наливают себе по шоту и залпом выпивают их поморщившись. Ремус думает, что сильного эффекта не будет, особенно после всех зелий, которые он пьет из-за ликантропии, но жгучее ощущение в груди доказывает обратное. Они пьют уже не в первый раз, каждый год кто-то из старших студентов устраивает вечеринку по случаю выпуска, и Сириус с Джеймсом, будучи любимыми и популярными, всегда приглашены. В такие вечера они все пили какое-то очень дешевое вино и пиво, но Ремус действительно не помнит, чтобы это ощущалось вот так. Он чувствует себя так, будто парит в воздухе, шаги легче, чем у феи. Ремус довольно часто падает, и вся комната сотрясается от их звонкого хохота каждый раз, когда он спотыкается о свои же ноги. Они пьют, пока не забывают обо всем. Когда ночь сменяется утром, они лежат на террасе Джеймса и смотрят на небо. Свет, исходящий от солнца, кажется таким бесконечным, таким бесконечным, как и их воспоминания, и их юность, как будто они могли дотянуться до неба и удержать его.***
Ремус приходит в сознание, как будто просыпается после обеденного сна. Он чувствует себя сильным и отдохнувшим, как будто бы он спал дни напролет. Люпин с любопытством приоткрывает глаза, будто ребенок, и обнаруживает, что часть его лица забинтована, он не может открыть левый глаз. Он делает дрожащий вдох и пытается осмотреть свое тело. Есть общее чувство усталости, но в целом ничего не повреждено. Ремус пытается освежить в памяти недавние события. «Меня зовут Ремус Люпин», — начинает он как обычно. «Война окончена. Я в безопасности». Он пытается вспомнить последние мгновения, когда был в сознании, и думает о том, как чувствовал под собой дерево, когда выбрался из коробки. Теперь он на чем-то мягком, Ремус не может повернуть голову, но он может почувствовать под собой мягкий матрас. Снаружи почти темно, день медленно сменяется вечером. Должно быть, он спал больше двенадцати часов. Ему нужно идти, он должен встать и пойти к Гарри. Сбоку потрескивает огонь, и он пытается приподняться на локтях. Когда пружины матраса скрипят от его движения, смазанная фигура вскакивает с кресла возле него. — Ремус, — голос зовет его по имени. Он очень медленно поворачивает голову, чтобы увидеть того, кто там стоит. Пока он некоторое время стоит молча, размытые линии становятся ясными и очерчивают детали красивого, четкого лица Сириуса Блэка, с его черными, как вороново крыло волосами, живого и здорового, стоящего прямо перед ним.
Примечания:
"И если он был таким ужасным, тогда почему мне так больно?"
я влюблена в эту фразу, не знаю, почему..
