Обними меня, мне страшно

       — Я не понимаю.       Виталик сидит, обняв тощие колени, треники на нём заканчиваются гораздо раньше, чем начинаются щиколотки и приличия, а ещё они такого бешеного голубого цвета, что Барашу плохо.       — Чего? — Валька, меланхолично щелкающий семечки и бросающий шелуху на ветер, смотрит куда-то вдаль. На Кроша. Это тоже плохо, но Виталик ещё не понял почему.       Господи, зачем жить вообще так плохо.       Крош на поле кувыркается с футбольным мячом. Осенняя погода внезапно выдала окно в виде солнечного света и отсутствия настопиздевших дождей и туманов. Поэтому народ высыпал во двор школы, добирая последние — наверняка же, — греющие солнечные лучи.       — Я думал, что это Анина мама.       Ëжик хмыкает. Даже не презрительно, прогресс. Мрачный пиздюк иногда пугал Бараша до дрожи — синие глазища за очками, почти чёрные синяки от недосыпа, бледные худые пальцы, которыми он трогал то себя, то Сашку. Бараша он пока не трогал, мог только ущипнуть или дёрнуть, но вот так, чтобы обстоятельно положить паукообразную ладонь, допустим, на плечо — нет, такого не было. Возможно, дело было в доверии. Или личных границах, или хер знает в чем, но Бараш был уверен, что если это все-таки случится, он напугается до усрачки с непривычки.       — А это оказывается не мама её.       Монолог не спешит превращаться в диалог. Пиздюк точно что-то знает, но молчит, наслаждается его, Виталика, страданиями.       Разговор с Нюшей в бассейне бередит Барашу нутро. Он ощущает себя несчастной, глупенькой аквариумной рыбкой — блики от солнца сквозь огромные окна мерцают как вспышки на его воспоминаниях. Впервые он ощущает что-то вроде боязни замкнутного пространства — боязнь его ограниченного мозга, сознания, переживаний и телесной оболочки. Чего он не знает ещё, не понимает, не может объять и поверить?       Длинный, гибкий ржавый хвост как морская змея извивается в его памяти. Наваждение ли? От недостатка кислорода отмирают клетки мозга, это он знал, а видения?       Аня затащила его в бассейн, два метра глубины всё ещё недостаточно, чтобы Бараш безвременно утоп, но дна под ногами не оказалось. Прозрачная вода затянулась зелёной болотной взвесью, вязко проникла в рот, который он тупо приоткрыл от неожиданности. Рыжие волосы, — она была в шапочке, он это знал так же, как и то, что сам он ухнул в воду в одежде, — разметались вокруг него бесконечными нитями водорослей, оплетая, сковывая движения. Зелёные, стылые глаза казалась провалами в черепе, откуда текла болотная зелень.       Не оттуда ли всё началось? С этих выворачивающих душу глаз-дыр? Он тщетно каждый день искал в них тёплый свет, а когда находил хоть крошку, радовался как обоссавшийся от счастья щенок. Это было бы очень унизительно, если б не было так всё равно.       Дна у бассейна не было, он это чувствовал. Зеленеющая толща воды над головой нависала как высоченный потолок, а он всё спускался и спускался вниз, обездвиженный рыжими водорослями и хвостом.       Хвост. Длинный, чешуйчатый. Совершенно точно, пара этих штук совершенно точно поцарапала ему кисть, когда он в ужасе схватился за подвижное нечто, что удерживало его на плаву.       Аня схватила его за руки, притягивая к себе. Чешую, такую же рыже-ржавую он мельком видит по всему её телу, пока барахтается и с силой сжимает тонкие, прозрачные ладони. Держаться, держаться, но зрение уже мельтешит, а грудную клетку рвёт от недостатка кислорода. Кажется она говорит или смеётся, но Бараш этого не слышит, голову наводняет что-то другое, очередное видение. Или чужое воспоминание.       — Они близняшки.       Бараш вздрагивает и выныривает, в который раз за этот день. Мысли испуганными рыбинами мечутся, пока он пытается понять, что вокруг происходит.       На лавку рядом опускается футбольный мяч, а следом Сашка, потный как конь и почти такой же вонючий. Он шумно дышит и так же шумно пьёт воду, которую ему протягивает Валька. Пластиковая бутылка жалобно скрипит на весь двор, школьники гомонят на разные лады, а Бараш не может отделаться от ощущения, что его самого здесь нет. Он будто остался там, в бездонном бассейне, дрейфующий в зелёной воде. Ему холодно, и он никак не может согреться.       — Что?       — Анина мама и её сестра — близняшки. — Как дурачку поясняет Сашка и выбрасывает бутылку. Кашляет, тянется через Виталика к Вальке и забирает какую-то конфету в яркой бумажке. Начинает её медленно разворачивать, действуя Барашу на нервы. Он сверлит Сашку въедливым взглядом, требуя продолжения.       — Откуда ты знаешь, про что мы говорили? — Внезапно интересуется Бараш, удивляясь самому себе. Сил, казалось бы на это не осталось, а поди ж ты. — Ты с мячиком игрался.       — У тебя на лице всё написано, а ещё ты в моих шмотках, если вдруг забыл. Кто тебя из бассейна вытащил тоже не помнишь?       Бараш морщится. Помнить-то он помнит, но стыдоба какая-то.       Самому вынырнуть не получалось. Нюша пропала так же неожиданно, как и все его силы. Он всё падал и падал, под весом мокрой одежды и оглушенных мыслей, дезориентированный и слабый. Поэтому, когда его за грудки схватила и рванула вверх загорелая рука, он безобразно обрадовался, и его тут же вырвало литрами воды. Прозрачной, не зелёной, хотя он и думал, что будет иначе.       Крош был уверен, что Бараш на что-то засмотрелся и просто пизданулся в бассейн, сам, не совладав со своими «бесполезными длинными ходулями», а а процессе ещё и башкой обо что-то треснулся. Об дно, например.       Там нет дна, — уж очень хотелось вякнуть Виталику, но он не решался. Как не решался сказать, что туда его в очередной раз заманила Аня, но её внутри не было, Крош сказал, что она давно уже на тренировке в Дворце спорта. Спорить Бараш не решился, его и так записали в дебила неисправимого.       Но разговор о её матери, утонувшей много лет назад он всё же завёл. С Ëжиком, не Крошем. Как же его задолбали эти странные дети.       — Помню я всё, — вздохнул Виталик и примирительно протянул Крошу ещё конфету, к чёрту эту их загадочную мысленную связь, — просто удивился. Спасибо ещё раз. Так и что с сестрами-близняшками?       Крош заново зашуршал обёрткой — довольный, загорелый и счастливый, как мало человеку для счастья надо, оказывается. Виталик ощутил себя аутсайдером — счастья ему сильно не доставало, всё чаще это ощущение перебивалось тревогой и холодом.       — Ничего такого, — вместо Кроша продолжил Ëжик, всё так же мерно уничтожающий семечки, — обычные сестры. Одна спортсменка, другая — преподаватель. Просто близнецы, одинаковые на лица, как ксерокопии. До сих пор помню, — качает головой Ëжик и усмехается, — если одинаково одевались, никто из нас их различить не мог. Кроме Нюши.       — Кроме Нюши, — эхом соглашается Сашка.       — Анина мама была спортсменкой?       — Нет, это её и погубило.

***

      Какое странное слово «погубило».       Начиналась ночь без сна. Бараш сразу узнал это состояние — лёгкое гудение перегруженных мыслей, нервное, неослабевающее напряжение.       Но стоило закрыть глаза, как за веками вспыхивали видения, смазанные, нечеткие, ему не принадлежащие.       Тонкая детская рука тянется к хрупкой женской, в россыпи тусклых мелких веснушек. Алый чешуйчатый хвост бьётся в агонии, рассекая гладь озера, пока чёрный, как нефть, душит его, сжимается вокруг кольцами, а другие руки оттаскивают молодую женщину от берега, пока маленькая девочка бегает по берегу и кричит, заходясь в плаче.       Бараш вздрагивает и открывает глаза. Ему больно и грустно. Это не его эмоции, но их так много, что они не умещаются внутри и выплескиваются солёными каплями, стекающими по вискам на подушку.       Кошмаром это не назовешь, он не спит. Он уже это видел, прежде чем зрение заволокло темнотой, пока он погружался в бассейн без дна. Аня показала ему это, и он ей верит. Он верит в хвост и волосы-водоросли, зелёные провалы на лице больше не кажутся ему мёртвыми колодцами — это полыньи, наполненные застарелой скорбью.       Но что с этим делать?       В дверь звонят.