Перламутр

Главный враг Моракса – похоть. О ней он знал не понаслышке, будучи наполовину драконом и утопая в природе своего истинного тела. Похоть – болезнь, разрушающая его тело и сознание в срок на протяжении долгих тысячелетий, расщепляющая его сознание на категорично противоречивые чувства. Болезнь, с которой он не нашел смирения и лишь научился прятаться от внешнего мира, опасаясь показать слабину или же навредить. Научился оберегать других от самого себя и давным давно принял это как часть своей жизни. Следить за сезонами. Своим телом. Считать года. И готовиться. Готовиться к тому моменту, когда ему вновь придется запечатать самого себя в собственной обители на давно заученный им срок. Этот обряд стал частью его повседневности. Окруженная солнечным светом цветочного поля, Эи выглядела совершенно иначе. Ее слегка растрепанные темные волосы аккуратными ручьями легли меж тонких стеблей, а грудь судорожно поднималась и опадала, как после очередной тяжелой тренировки. Но он не спросил ее о том, как она себя чувствует. Ладони Архонта собственнически сминали и гладили восхитительно мягкие бедра, но разум его был в смятении. Это был не гон. Желать кого-то вот так было в новинку. Но губы Эи отвечали ему с той же жадностью, а спина так приятно выгибалась ему навстречу, позволяя широкой ладони накрыть восхитительный изгиб поясницы; и все это находило отклик в нем: не только в его похоти, но и в его сердце. Они сами не заметили в жаре соития, как стали избавлять друг друга от одежды. Узлы на одеяниях его возлюбленной так приятно расходились в стороны, без треска. Он не применял силу. Солнце ослепительным диском сияло над ними, а Эи между поцелуями что-то бегло шептала о том, что адепты гуляют совсем рядом, что им стоило укрыться в обители Гео Архонта, что сестра будет искать её. Но ладони ее ласково скользили по чужой спине, а бедра крепко сжимали его талию наперекор ее бессмысленным и не имеющим веса словам. И Моракс позволил себе поддаться желанию и прижать ее собственным телом к земле, скрывая от небес и плотно соединяя разгоряченные тела. Он желал ее, так сильно, что сводило суставы. Но страх навредить был сильнее его, так что он мог лишь, подобно ужаленному зверю, отчаянно сжимать ее в объятиях и бездумно двигать бедрами, притираясь болезненно возбужденным членом меж ее мягких губ. А Эи хватала его за плечи, спину и опрокидывала голову назад, открывая тонкую шею для жарких поцелуев и с легкой дрожью выгибаясь под ладонью, что ласкала ее грудь. Она двигалась ему навстречу, не отталкивала и лишь изредка за волосы притягивала его ближе к себе, в один момент закинув ноги на его талию. Более Моракс не сопротивлялся. Ее нутро приятно обволакивало и сжимало синхронно с судорожно поджимающимся животом, но в полуприкрытом взгляде Эи не было и намека на сомнения, и Моракс позволил себе глубже нырнуть в этот восхитительный тесный жар. Моракс боялся сойти с ума – он чувствовал, что сходит с ума. Но неконтролируемый хвост не метался за его спиной. Он терял контроль – в погоне за удовольствием его движения становились более короткими, а головка достигала головокружительной глубины, и с трудом сдерживаемые стоны его возлюбленной лишь сильнее подстегивали его оставить свое человечное и уничтожить расстояние между их бедрами. Но ни одной чешуйки не появилось на его лице. Эи сквозь стоны и высокое мычание вновь что-то бормотала, ногтями впиваясь в чужие плечи. Кажется, что-то о том, что она слышала чьи-то голоса, и ей стоит скорее вернуться к сестре. Но единственный голос, который Моракс желал слышать, был ее. И он вдруг приподнялся над ней, руками сжимая так любимые им бедра и вплотную притягивая к себе, в ответ услышав восторженный вздох. Он полностью был внутри нее. Теперь она была перед ним словно открытая книга. И стоило мужчине возобновить свои толчки – более размашистые, более требовательные, -- как Эи запрокинула голову назад, ватными пальцами хватаясь за цветущие вокруг нее золотые цветы. Любые мысли о тех, кто может их ждать, рассеялись в один миг. Тяжелый шорох травы, ускоряющиеся частые шлепки влажной кожи друг о друга и короткие стоны девушки создавали прекрасную симфонию. Дневное солнце светило высоко над их головами, купая в теплой желтизне, а древний дракон познавал самого себя в незнакомом ему проявлении любви.