Выше статуса

—Да — я сдалась. Я устала. Прощать её. Вытаскивать из чужих постелей. Постоянно доказывать очевидные вещи. Я выбираю заботу и нежность. И быть любимой. Ангелина любит меня. Я уверена, что её любовь вернёт мне мои чувства к ней. POV. Виктория. — Виктория Викторовна! Она подлетела ко мне, обхватила руками, испуганно вжимаясь в плотную ткань толстовки. — Я боялась — вы тоже уедете, с Алисой и её сестрой… — Но я же сказала — мы с тобой ночуем здесь. Или ты против? — я дотронулась губами до её ушка. — Нет, конечно же, нет! — не замедлила она с ответным прикосновением к моей шее. — Но там студенты все и преподы молодые в клуб рванули. Они меня с собой звали, но я отказалась. Одни олды остались — те, из президиума. А ещё этот дядька откуда-то появился, и постоянно про вас спрашивает. Мне так страшно стало. Я непонимающе воззрилась на девушку. — Который на конференции всех заткнул и на Инглише со мной разговаривал, — уточнила Полина. — Так он уже в Москве должен быть. Ты ничего не путаешь? — Я слышала, как он про задержку рейса что-то говорил… Они все сейчас у тира собрались, соревнования хотят устроить. — Ну, пойдём, выясним, чего ему понадобилось. Но Полина ещё сильнее стиснула меня в объятиях: — Виктория Викторовна, пожалуйста, мне так страшно! Давайте вернёмся в наш домик. Я так хочу, наконец, остаться с вами. — Малышка, — я, отодвигаясь, разомкнула её руки, — ты же помнишь — мы должны поговорить. Это серьёзно. — Нет, — она снова вцепилась в меня, — мне не нужен этот разговор. Пусть всё останется, как есть: я буду вас любить, а вы будете позволять мне быть с вами… И мы вместе будем писать статьи в юридические журналы — у вас ведь полно идей, а я смогу их реализовать! — Полина! — я решительно отстранилась от неё, наполнив свой голос металлическими нотками, — в наших желаниях мы не совпадаем. И не оставив ей возможности ответить, резко направилась в сторону тира. Её судорожный всхлип вернуться меня не заставил. Конец POV. В отличии от всех остальных, которые едва на ногах держались от количества выпитого, его состояние Виктория охарактеризовала как слегка подшофе. Сама она, хотя последняя капля спиртного попала в её организм почти три часа назад, тоже не могла похвастаться трезвым видом. Но она закрылась в любимом и беспроигрышном образе холодной стервы и с трудом сдерживала себя, чтобы не опуститься до откровенного хамства в ответ на его целенаправленные саркастические колкости. А он продолжал забавляться, оттачивая на ней свою язвительность, и с маниакальным упорством сканировать в поисках болевых точек. Понимая, что его неприкрытый флирт её не просто увлекает, а возбуждает, она предпочла не заметить, как ловко вывел он её на этот спор, но в последний момент предприняла попытку избежать, бросив равнодушно: — Если на спор — только из боевого. И выстрелила первая — взглядом — своими прожигающе лунговыми в невозмутимость его дамасской стали. — Настолько бухая или напрочь отбитая — с Анциферовым яйцами померяться решила, — прошелестело среди присутствующих, с удовольствием наблюдающих за развитием их поединка. Он выдержал паузу, усмехнулся уголками губ и кивнул: — Будет тебе боевое. Девятимиллиметровый ПМ. Пока он в приказном тоне общался с кем-то по телефону, Виктория в открытую разглядывала его. Для мужчины его рост не был высоким — если бы Виктория надела привычные шпильки — он смотрелся бы ниже её. Он старше — на вид между ними около десяти лет разницы. Но оказалось больше — позже, загуглив, Виктория выяснила, что ему почти 60. Просто типаж такой — выглядит моложе своих лет. Да и спорт ему не чужд — судя по рельефу мускулатуры — один из видов единоборств. Сила власти — она сквозила не только в его облике, но и во всех его движениях. А особенно — в его серых глазах. И это была не мягкая обволакивающая дымчатость, как у Полины, и не насыщенное маренго красавицы-Ольги, а деспотичная холодность, вспарывающая, как сталь дамасского клинка. Народ вокруг оживился, принимаясь делать ставки. Полина с блестящими от недавних слёз глазами подскочила к блондинке. — Сгинь, мелочь. Здесь солидные олды ведут серьёзную беседу! — охваченная азартом предстоящего пари, она бесцеремонно оттолкнула девушку. Вскоре у тира появился охранник, своим видом напоминающий трёхстворчатый шкаф, вручил ему две болтающихся на портупеях кобуры, а у столпившихся вокруг зрителей собрал смартфоны — перечить ему никто не решился. — Магазин снаряжён полностью — три выстрела пробных, пять зачётных. Я начинаю, — сухо оповестил он и бросил покровительственно, — можешь стрелять с двух рук. — Мне удобнее с одной — мы же не на скорость, — Виктория скинула куртку и уверенно закрепила портупею. POV. Виктория. Мы с Сашкой уловили эту странную особенность ещё на первом курсе, когда накануне итоговых, завершающих первый семестр стрельб, бурно отметили день рождения однокурсницы. Началось празднество в типичном сельском доме, где подавали самогонку — о том, «вино какой страны мы предпочитаем в это время суток», нас никто не спрашивал. А завершилось в деревенском клубе, где к пьяно-откровенным танцевальным выкрутасам местных кавалеров добавилась струя в лицо из перцового баллончика. На следующий день, едва удерживая свои проспиртованные тушки на ногах, а желудки от хвалебных излияний остатками деревенских разносолов, первой парой мы явились на огневую подготовку. С трудом поместив ожившую мушку в середину целика и наведя их на расплывающиеся сквозь слезящиеся глаза контуры мишени, из трёх выданных патронов мы с Сашкой выбили по три десятки и не только в первом, но и во втором — скоростном упражнении. Я так вообще словила неподдельное восхищение никогда не церемонившегося с нами препода. От которого до этого не слышала ничего кроме «Быстрова, дура тупая, вечно у тебя оружие ходуном ходит — с утюгом тренируйся!», после чего, заистерив, собирала своими выстрелами всё «молоко». Но в свободное от пар, строевой подготовки, нарядов и хозработ время упорно держала поочерёдно до онемения в вытянутых руках проклятый утюг. И итоговый экзамен по огневой сдала на отлично. Вот и теперь я была абсолютно уверена в себе. Да, алкоголя во мне много. Но с момента последнего глотка виски успело пройти несколько часов, и это уже не состояние алкогольного опьянения, а то, что носит название «с бодуна» — которое необходимо, чтобы выиграть. Он тоже профессионал, иначе не стал бы выводить меня на спор. Но тем более интересным и захватывающим должен получиться поединок. В ответ на его кучность мои пробные, как всегда, вразброс — по всей мишени. В его глазах сквозит неприкрытая насмешка. Он быстро завершает свои четыре зачётных и внимательно наблюдает за мной. Как развернувшись боком к мишени принимаю классическую стойку первого упражнения, вытягиваю руку с пистолетом сначала вверх потом медленно опускаю, прицеливаясь, и замираю, крепко сжимая пальцы на рукоятке. Убираю свободный ход спускового крючка, на выдохе задерживаю дыхание, окончательно под девяткой выравниваю мушку и целик. Короткое плавное нажатие, выстрел и только тогда отпускаю на волю дыхание. Наклоняюсь к зрительной трубе — не в самый центр мишени, но - «десятка»! Короткая восстанавливающая пауза с согнутой в локте рукой. Следующие три выстрела такие же отработанные. Ставлю на предохранитель, убираю в кобуру. Уступаю ему место. Перед завершающим поединок выстрелом разница в одно очко. В его пользу. Он снимает пистолет с предохранителя и стреляет - от пояса - самодовольно, не целясь. Почти в центр, но когда мишень приблизили — оказалась «девятка». Он удивленно вскинул брови — не ожидал. Последний выстрел за мной. Напряжение растёт. А ставки взлетают до небес. Я не тороплюсь доставать пистолет, обвожу взглядом застывшую в напряжении от кульминационного момента публику. Выхватываю троих: Полина — печальные, полные беспредельной преданности глаза — когда же ты разочаруешься во мне, малышка! Ангелина — председатель оргкомитета, работала в той же школе, покинула конференцию сразу после церемонии награждения и увела с собой Алису, и на базу отдыха они приехали вместе — на шоколадном Лексусе Ирины. Первая любовь не забывается? Он, Анциферов, — в ожидании моего выстрела сменивший гримасу глумливости на непроницаемую маску. Пистолет в сторону мишени. Щелчок предохранителя. Несколько растянутых во времени мгновений гнетущей тишины и разорвавший безмолвие выстрел. Конец POV. — Ты ведь хотела победить и могла: академически плавным движением выжала свободный ход, на выдохе задержала дыхание — всё, как написано в наставлении по стрелковому делу, которое ты со своей отличной оценкой по огневой подготовке в дипломе наверняка до сих пор помнишь наизусть. Но потом ты намеренно ослабила пальцы на рукоятке и вложила всю силу не в указательный палец, а полностью в кисть и резко дёрнула спусковой крючок, отчего ствол подлетел вверх, и пуля прошла выше мишени. Любому профессионалу понятно, что ты слила последний решающий выстрел. Зачем? — задает вопрос и сразу, не спрашивая разрешения, закуривает. Виктория морщится, но не делает замечания, поднимается с дивана, подходит к окну, настежь распахивает его и тут же ёжится от ворвавшегося в комнату морозного воздуха. — Я сама курила раньше. Много. И терпимо отношусь к тем, кто курит. И мне нравится, как пахнет табак, но запах сигаретного дыма в помещении я выношу с трудом, — с абсолютным отсутствием оправдательных интонаций в голосе комментирует она, не отвечая на вопрос и не отворачиваясь от окна. И даже после этих слов тушить сигарету никто и не подумал. Но на её плечи легла пропитанная ароматом знакомого парфюма, уже окончательно раскрывшегося финальными нотами кедра в нём, куртка. А чужие руки, соединяя мягкие замшевые полы, сомкнулись в замок на её талии. Власть может быть нежной? Оказывается, может. — Тебе нравится, как пахнет табак… А ещё ты терпимо относишься к тем, кто курит… Значит, тебя возбуждает, когда аромат табака смешивается со вкусом рома или виски в чужом дыхании и микстуется с твоим, забирая его в поцелуе… — Да… — И ты предпочла слить последний выстрел и проиграть… — У меня не было выбора. — Нет. Выбор у тебя был, но он был очевиден. Он делает глоток из бокала, выбрасывает недокуренную сигарету в окно. Вкус табака и виски в чужом дыхании дурманит и отбрасывает на двадцать с лишним лет назад. В самый конец девяностых. Во мрак кабинета с огромными окнами, занавешенными тяжёлыми портьерами, и интерьерным стилем Сталинской эпохи с массивной, потемневшей от времени, мебелью из натурального дерева, чёрным телефонным аппаратом-вертушкой и пишущей машинкой на отдельном столике. Где она — выпускница-краснодипломщица высшей школы МВД в расстёгнутой, спущенной на плечи рубашке защитного цвета сидит, бесстыдно задрав подол форменной юбки, на скрытой за металлическими шкафами узкой «оперативной» кровати с кружкой, в которой плещется далеко не чай. Делает глоток и дразняще откидывает голову назад перед мужчиной с полковничьими погонами на плечах и неизменной сигаретой, которую он, казалось, выпускал изо рта только во время сна и еще когда целовал её. Не только в губы. Он целовал её везде. Завлекая и привязывая. Называл её «девочкой», своим «оперёнком» смущал откровенными шутками, заставлял тонуть в своей безграничной властной нежности. Научил срывать тормоза и забывать обо всех комплексах в постели. С ним она перешла все границы, какие можно перейти, и нарушила все запреты, какие только можно нарушить. Ему отчаянно верила и, сознательно подставляясь, шла до конца. « - А что я должна у него узнать? — Ты? Ничего. Ты — хорошенькая молодая девочка — одним своим видом его успокоишь. Просто поговоришь с ним об условиях содержания, спросишь о жалобах, предложишь изложить всё письменно, а потом зайду я, а ты пойдешь в местный оперотдел пить чай и ждать меня. — И всё? — Да. Я подожду, пока он напишет, и заберу у него эту бумагу для отчёта. К содержанию осужденных сейчас большое внимание. Они жалобы принялись активно строчить в Европейский суд. Ну мы вот и проводим предварительную работу с ними, чтоб свои задницы прикрыть. — А пистолет тебе зачем? — Ты о чём? — У тебя скрытая портупея под кителем. — Ты ж мой внимательный оперёнок! Так она пустая — оружие в сейфе у меня в кабинете…» А на следующий день рывок этого злодея из строгача. И вроде при нём оружие видели. Злодея через несколько дней нашли и застрелили за попытку сопротивления. Но оружия при нём не обнаружили. Зато нашли запись в журнале, что «на зону» только она заходила, а еще крестик золотой этим зэком подаренный за «душевную беседу». А потом его молниеносный уход на пенсию и, похожий на бегство, тщательно скрываемый, отъезд с женой в ЦРС. А у неё — увольнение из органов с волчьим билетом. Вскользь брошенная кем-то из бывших завистливых коллег специально для её ушей и намертво заплутавшая на долгие годы в лабиринте мозговых извилин фраза: «Надо знать, на чьих погонах рвать колготки! Да он сам повторял — достала его своей навязчивостью — не знает, как от неё избавиться…». Двухлетнее метание по городу в поисках работы, жизнь на деньги, оставшиеся от обмена с доплатой оставленной матерью огромной трехкомнатной квартиры на меньшую по площади почти в два раза. Селфхарм, алкоголь, драки в ночных клубах. Иногда наркотики. И секс. Много секса. Очень. Попытка затрахать любовную боль. И первым с кем она переспала после, был его сын. Перестала бегать ЗА. И начала бегать ОТ. Больше никогда никого не доставала. Уходила первая. — Я не ошибся, когда читал твой доклад - такой же изысканно-интеллектуальный и раскрепощенно-неистовый, как ты сама. Что захотелось приехать и посмотреть на автора, — оторвался он от её губ, протянул ей бокал с алкоголем. — Мне за руль через несколько часов, — отклонила она его жест, — а доклад не мой, а моей ученицы. — Да твой это доклад! Девочку ты натаскала — защитила она его достойно, возможно, и какие-то части она сама написала, но доклад все-таки твой — идея, тема, практические примеры. И предложение, которое я тебе озвучил после заседания секции, не случайно. Но ты отмахнулась фразочкой «я привыкла быть первой в деревне» и накинулась на Ангелину — эту свадебную генеральшу нашей секции. Поверь, вторая роль в нашем «Риме» несравнима с первенством в твоей провинции. Она не стала отвечать. Взяла из его пачки сигарету, глубоко втянула носом аромат табака. Он выхватил тонкую палочку из её пальцев, прикурил, сделав несколько затяжек, предложил ей. Она отрицательно покачала головой. — Не хочешь? — Хочу, — не стала скрывать, — но не буду, - и продолжила, - а ещё я не буду полностью раздеваться - останусь в толстовке. — Почему? — Есть причины. — Нет. Если не разденешься, я сам избавлю тебя от одежды. — Против моей воли? И что вы сделаете? — Хочешь узнать? Она не заметила, откуда и как в его руке оказался нож с выкидным лезвием, только услышала треск разрезаемой ткани. — А вот что, — прокомментировал он, также молниеносно убрав нож и довершив её избавление от толстовки руками. — Блять! — вырвалось ожидаемо — для неё, — что вы творите! — Ничего особенного. Когда я буду тебя трахать, я хочу видеть твоё тело и ощущать твою кожу… С джинсами мне сделать то же самое? — Нет. Не надо. Я не буду сопротивляться. — И больше не будешь при мне материться. Не люблю. — А то - что? — Узнаешь. И перестань уже меряться властью. У меня её больше. Во всех смыслах. — Нижнее бельё я хотя бы могу оставить? И снова в его руке появляется нож. Она вздрагивает, когда кончик лезвия упирается в ямку между ключицами. Он нажимает на рукоятку ножа ровно настолько, чтобы кожа воспринимала остроту лезвия, но не была им ранена и медленно подводит его вниз к краю бюстгальтера. Свободной рукой — а это левая! — ловко расцепляет крючки. — Нет. Не можешь. Оно у тебя шикарное. Но я же сказал — я хочу видеть и ощущать твоё тело, а не тереться о куски ткани. Пусть даже такие роскошные. Не хотелось бы поступить с ними, как с толстовкой. Тоненькие лямки, ослабевая, соскальзывают по плечам. Зацепив кончиком ножа кружевной край одним движением он сдёргивает верхнюю часть белья. И продолжает свою хищную игру уже с сосками. — Любишь, когда остро… когда по лезвию и на грани… А нож уже подбирается к резинке трусиков. — Какая ты чувственная и возбудимая, а говорят — ледяная нетактильная стерва. Лукавят, ох, лукавят. Он опускается перед ней на колени. Лезвием оттягивает трусики вниз и, продолжая рукой, спускает их до щиколоток. Она переступив, откидывает тонкое кружево одной ногой в сторону. Его распаляющее дыхание в контрасте с ледяной остротой лезвия, повторяющего, скользя по лобку, контуры крыльев, заставляет низ живота разрываться в пульсирующей горячке вожделения. Он резко поднимается, срывает с себя худи, с силой прижимает её, разворачивая спиной к себе. Но, ощутив её раны, в изумлении ослабевает хватку. — Ого! Так вот что ты под одеждой скрыть пыталась! И кто же так жёстко власть свою проявлял?! — Ко мне никто ничего не проявлял. Я просто подчинилась. Сама. — Сама… Это возможно только в двух случаях — зависишь или любишь. Зависишь — вряд ли. Настолько любишь? И это явно не та девчонка, для кого ты доклад писала и с которой сейчас спишь. — Так заметно? Что сплю? Она ушла от ответа на тот вопрос, который его интересовал. Он понял и принял. — По тебе нет. По ней да. У вас отличный профессиональный тандем. Но если будешь продолжать её трахать, объясни ей, как нужно себя вести. Не следует афишировать в нашем обществе подобные отношения. Слухи ведь ходят уже… Особенно после вашей фотосессии, да и то, как она ведёт себя здесь… Но каковы бы ни были сюжетные повороты, запоминается всегда финал. Наш финал перебьёт вашу фотосессию. Все прекрасно поняли, какова была главная ставка в споре, и о продолжении какого разговора я тебе напомнил. — Так это вы мою репутацию спасаете! А я решила — это всего лишь командировочный секс. Игнорируя её язвительный тон, он достаёт из кармана небольшой плоский пакетик, небрежно бросает его на столик. — Хотите, чтобы я надела его? — непристойно ухмыляясь она зажимает пакетик между двух пальцев, как сигарету. — Да. Ртом. Умеешь? — Не только это, — вонзает в него бесстыдный взгляд. — И почему я не удивлён! Но позже. Сначала — другое. Он швырнул её спиной на кровать, не заботясь о незатянувшихся ранах, с силой придавил руками, не обращая внимания на прорывающиеся сквозь полуприкрытые веки слезы. Она повернула голову к окну и встретила наполненный презрением взгляд серо-голубых глаз. Алиса. «Хватит ли тебе сил досмотреть до конца?» И сомкнула веки. «Сука. И нихрена не элитная. Обыкновенная. Из подворотни. Но так будет лучше. Для всех». — И ты просто стояла и смотрела, как левый мужик трахает твою любимую женщину?! - А что мне надо было сделать — ворваться в этот грёбаный домик и с хуя её снять?! — А ты знаешь — надо было. Снять и отхерачить ещё раз так, чтобы она не просто свалить, но встать с кровати несколько дней не смогла бы! Потому что тебе единственной она подчиняется. — Ага — из баб, а ещё — любому мужику! — Алиса написала заявление? Но почему? — Мне бы тоже очень хотелось знать причину побега из школы молодых учителей, когда вторая четверть только началась, Ирина Сергеевна! Тем более — это уже второе заявление за сегодняшний день. Первое поступило от Ольги Станиславовны.