Обязанности

Скучно. Бесполезный мир, склееный из рекламных баннеров и разукрашенный неоновыми вывесками, приклеенными не к месту, будто лейкопластырь на прыще размером с человечество. Кучка эгоистичных людей, теснящихся на этой жалкой планетке, что скоро сойдет с орбиты и полетит нахер ко всем чертям в ад, вслед за ними. Все такие, вроде бы, пестро-разные, но такие, сука, серо-одинаковые. Механические куклы, отштампованные на одном заводе, попугаи ебучие. Как тупо. Чувствовать себя вечно потерянным, никчемным, побитым жизнью собакой, едко смеющимся в лицо распиздяйки-судьбы. Он стоял беззащитным на этом поле боя с названием "Жизнь", и единственным его оружием неизменно оставался сарказм. И пока колесо фортуны крутится где-то в диаметрально противоположной от него вселенной он будет справляться один, цепляясь за ниточку безразличными пальцами. Пока все вокруг мчит на предельной скорости по кругу в никуда, как собака, пытающаяся догнать собственный хвост, он будет стоять и смеяться, брызжа кислотой. Пусть мир скатывается в деградацию, он посмотрит на это с улыбкой полной яда. Так он думал. Так ему было удобно. Пока не появился Кисаки, и стало вдруг тесно от распирающих эмоций, больно от ярких цветов, что резали глаза, и как-то одновременно уютно от осознания, что рядом есть человек, которому ты нужен. Пусть даже он говорит, что Ханма лишь орудие для достижения цели. Ведь Шуджи видит, что это не так, и привязывается к мальчишке в ответ, зачем-то. Просто потому, что так приятно, тепло и комфортно, потому, что рядом с ним все по-другому и странно. А странно - синоним слову смешно. " Только ты можешь меня по-настоящему рассмешить." И пусть Кисаки хмурится, сводя брови к переносице, непонимая, пусть удивленно вскидывает глаза за его подбородком, пусть. И ему действительно весело. Впервые за целую ебучую жизнь. "Как этому шкету удалось?" спрашивает себя Ханма. Как же ему, блять, удалось так изломать его привычную серую жизнь, чтобы в надтреснутые изгибы начал просачиваться свет, окрашивая все вокруг яркими красками, и адреналин пробегал по телу стайкой пестрых букашек, наполнял вены, заменяя кровь, и выплескивался через край фонтаном. Тетта как наркотик, он заставляет ловить приходы от любых своих действий, заставляет заново дышать, раскрывая легкие навстречу морозному воздуху, и вызывает привыкание. Ханма ведь обязан ему этой яркой цветной картинкой, застилающей широко раскрытые глаза. Он боится, что моргнет, и все вокруг окажется наваждением, наркотическим дурманом, исчезнет сию же секунду. И Ханма к нему привязыватся. Следует за ним по пятам, следит за каджым его, сука, шагом. Он его обожествляет, приравнивает верховному божеству и неосторожно влюбляется. - Чего пялишься? - недовольно спрашивает Тетта, раздражаясь и дергая плечем, слегка саднящим после недавней мелкой драки. Во рту привкус крови, а в голове триумф победы. " Если бы не этот раздражающий кретин" - думает Кисаки. Ханма улыбается, и, затягиваясь, выдыхает, наблюдая за облачком сигаретного дыма, легко планирующим вверх и надолго замирающем в морозном воздухе. - Ты никогда не курил? - спрашивает, растягивая гласные. Тетта отворачивается, поморщившись, и опирается на кирпичную стену грязного переулка. Противно. - Нет, и не планирую начинать. - отрезает, поправив очки на переносице. И Ханма снова смеется, откидывая голову и ударяясь затылком о кладку. Смешно, как же, черт возьми, смешно. Он смеется, будто последний раз в жизни, долго и со вкусом, смакуя это ощущение веселого азарта. Он до сих пор не может им насладиться до конца, открывая каждый раз для себя новый оттенок, и жадно затягивая его в глубины сумрачной памяти, чтобы потом испытать снова. Рука Ханмы отрывается от рта и переносит огонек к губам Тетты, заставляя серце забиться о грудную клетку в попытках пробить ребра. Непрямой поцелуй. Кисаки на это лишь хмурится, подняв взгляд на безумно улыбающегося Шуджи, и тонет в азарте его глаз, обхватывая губами самый кончик. Выдыхает резко, и сгибается пополам от настигнувшего его приступа кашля, отталкивает руку. А Ханма, удивленно приподняв брови, разглядывает возвращенную сигарету, и, хмыкнув, выпускает сквозь пальцы, а затем придавливает носком ботинка. Смотрит в небо. - Ну и нахера оно было тебе нужно, придурок? - спрашивает уже без тени улыбки, ровным и слишком серьезным для него голосом. Кисаки выпрямляется, снова поправляет очки. - Надоел, забыл свое место? Задавать свои тупые вопросы в твои обязанности не входит. - снова раздражается. А Ханму отпускает, и он улыбается, снова улыбается своей безумной улыбкой в никуда. - Ты мне нравишься, Тетта. Глаза Кисаки резко раскрываются, а голос делается хриплым, ноги подкашиваются, и одной только этой фразой выбивает весь воздух из легких. - Сколько? - голос ломается, и последняя гласная тянется жалобно и долго, словно нежелая раскрывать чувства хозяина. - Думаю, всегда... - Ханма запрокидывает голову и смотрит в небо, - Всегда нравился, Тетта. Молчание. Секунда. Две. Три. А Ханма улыбается этому молчанию, потому, что впервые в жизни он так честен перед самим собой. - Давай-ка добавим к моим обязанностям еще одну, - склоняется, выдыхая в самые губы. Опаляя своим дыханием и заставляя пробежать мурашки по коже Кисаки. И едва касается чужих губ, таких сухих и обветренных, таких ледяных, что аж обжигающе, таких податливых, что аж горячо. Он опирается на стену позади Тетты рукой, поварачиваясь к нему всем телом, и впивается в губы уже настойчивее, проводя языком по верхней, заставляя их раскрыться в еле слышном стоне, таком сладком для его ушей, и начинает исследовать чужой рот, медленно сливаясь в танце с языком Кисаки. Целует, сладко и тягуче, с привкусом крови и сигаретного дыма, смакуя это новое для него лакомство. Отодвигается медленно, и скалиться хищно, прямо в лицо. А затем смеется, снова своим безумным смехом раздражая Кисаки. - Кретин - недовольно отодвигается Тетта, - но целуешься отменно.