Бремя победителей

Он стоял напротив окна, подсвеченный последними тепло-алыми лучами заходящего солнца, выглядел усталым, как любой человек, который провел в дороге не один день. Услышав шаги, не обернулся, только, кажется, еще сильнее закаменел. Молчал и не двигался с места, даже когда это стало откровенно невежливым. Николай не собирался облегчать ему задачу. Закрыл за собой дверь, дошел до кресла, сел. Не он просил Муравьева о встрече — более того, имей он возможность отказаться и не видеться с ним, непременно так бы и поступил. Впрочем, привилегии выбирать посетителей (слуг, еду, книги) теперь у него не было. — Добрый вечер, — Муравьев, надо думать, наконец собрался с мыслями. — Спасибо, что согласились меня принять. Фарс. — Что же вас сюда привело? — спросил Николай. Он мог только догадываться. Новости из внешнего мира теперь доходили до него лишь урывками, по слухам и оговоркам тюремщиков. Секретарь вчера сказал, будто слышал от охраны, что срок солдатской службы сокращен. В городе по этому случаю прокатилась волна гулянок и беспорядков, но комендант Санкт-Петербурга все это быстро пресек. Еще в Сенате насмерть бьются по Польскому вопросу. Полковник Пестель тверд и отложения не желает, но все сильнее слышны голоса тех, кому легче отдать чужие земли, чем за них воевать. Еще говорили, Якубович застрелился, но только говорили. Про Шарлотту тоже сказали, что она сама, сама… невозможно… Отчего здесь оказался Муравьев, воевавший последние месяцы на юге? Что привело его сюда? Не может же быть, чтобы сам Николай… — Я соболезную вашей потере, — невпопад отозвался Муравьев. — Благодарю. Проявить вежливость. Не сорваться. В конце концов, у Муравьева ведь, кажется, тоже погиб брат — еще в самом начале. Может, и действительно соболезнует. По-христиански. Он опять замолчал, потом словно бы на что-то решился, сделал несколько шагов вперед. — Я… Меня привели сюда обстоятельства непреодолимой силы, — сказал он. — Думаю, некоторые из них известны вам. — Я не вполне понимаю, о чем речь, — Николай нахмурился. В голову ему и правда ничего не приходило. — В первую очередь я имею в виду наши метки, — продолжил Муравьев. — Ах, вы об этом… — У меня — ваша, и я почти уверен, что у вас моя. Николай горько усмехнулся. Какие, право, глупости эти метки. — Вы правда полагаете, что я ваша родственная душа? Они не говорили об этом раньше, никогда. Даже в те безветренные и солнечные деньки, когда был жив Александр, а Муравьев еще не стал заговорщиком. Или уже стал? Он не докладывался. У Николая метка проступила в семнадцать, но он тогда был так увлечен Шарлоттой, что едва обратил на нее внимание. В просвещенном девятнадцатом веке из появления меток не принято было делать что-то таинственное или романтическое. Что он, что сам Муравьев были свободными людьми, вольными сами выбирать свою судьбу. И, уж конечно, ничем друг другу не обязанными. — Так написано у меня на запястье, — сказал Муравьев. — Я пришел, чтобы сделать вам предложение. — Перевязать руки красной лентой? Бог с вами, Сергей Иванович, мы же с вами не пейзане. Это в крестьянской общине за «своего» держались из последних сил, там ведь в одиночку не выжить. Кому же доверять, как не родиночке? Такой человек ни корову не уведет, ни семью твою не бросит, случись что. Не бросит семью… смешно. Муравьев снова отвернулся к окну, где скрадывались первые сумерки, и показался на миг Николаю не то, что усталым — почти обескровленным. Словно умереть ему сейчас легче, чем стоять. Может, правда была между ними та тонкая незримая ниточка, не чувство даже, а отзвук чувства, если он сейчас это почувствовал? Зачем вы мучить себя сюда пришли, генерал Муравьев? — Я вас прошу об этом серьезно подумать, — выдавил тот из себя. — Мне… мне правда жаль, уж можете поверить. Я знаю, нет между нами никаких теплых чувств, а если могли они быть, то явно не сейчас… Не важно теперь, что там у кого на сердце. Ваши братья мертвы, вы — единственный наследник, а за вами ваш сын Александр. Я предлагаю вам выжить. О детях Николай до этого дня знал только, что они живы. Писать не дозволяли, но иногда секретарь, у которого было намного больше воли, приносил от них весточки. Оленька, говорил, зимой чахла, но теперь, слава богу, поправилась. Про Сашу… про Сашу ничего не говорил. — Неужели вашей клике зачем-то понадобились Романовы? Теперь очевидно было: Муравьев не сам сюда пришел, не по своей воле. Кто же надоумил? Не уж-то старый друг Сергей Петрович? — Нет, речь вовсе не о государственных делах. — Все, что со мной связано — дела государственные, — фыркнул Николай. — Или спокойно все на окраинах? В Польше? Армию Паскевича уже разгромили? И крестьяне не бунтуют? Бил наугад, но кое в чем, видимо, попал. — Если Паскевич сюда дойдет, вас это не спасет. Понимаете? — Что же спасет? Клятвами с вами обменяться? Муравьев сумрачно промолчал. Обещать, очевидно, его не уполномочили. — Я господину Пестелю со товарищи подыгрывать не собираюсь. Не докладывали, считаете, брату моему, каковы ваши планы относительно царской фамилии? За чем же теперь дело стало? — За здравым смыслом, может быть, — вскинулся Муравьев. — Или вы полагаете, Павлу Ивановичу, не к ночи будь помянут, хочется мертвецов множить? Вы его, верно, с кем-то спутали. — Он войну в России гражданскую развязал, а я с кем-то спутал? — Жертвой хотите стать в этой войне? — Угрожаете, Муравьев? — протянул Николай. — Так прямо еще никто не опускался. Тот покривился, словно от боли, контузия о себе, видно, напомнила. Николай прислушался к той тонкой-тонкой нити, которой и не было словно. Усталость, печаль, потери. У него или у Муравьева? Сейчас в России они были общими на всех. — Я предлагаю вам шанс не сидеть в четырех стенах в одиночестве и безвестии. Будь на вашем месте — воспользовался бы. — Будь я на вашем месте, я бы вас повесил, — с внезапным и стыдным удовольствием ответил Николай. — Или даже четвертовал. Муравьев впервые за все время беседы улыбнулся. Николаю показалось, он был и не против. — Увидите детей, сможете вести переписку, гулять, заниматься своими делами. Выскажете в лицо Павлу Ивановичу все, что о нем думаете — готовьтесь только столько же услышать в ответ, он с головой в крестьянской реформе, все говорит, что если выдюжит теперь концы с концами свести, то потом только в монастырь уйти останется. — Не выдюжит, — покачал головой Николай. — Не он же первый этим вопросом занялся. — Даст бог, станет последним, — сказал Муравьев. — Я прошу вас, соглашайтесь. — Вам-то это зачем? Почти мирно, почти с любопытством. Если он и помнил что-то о гвардейце Муравьеве, так это то, что он никогда не шел поперек своим представлениям о правильном и неправильном. — Устал, — сказал Муравьев. Может, впервые вообще правду сказал. — Может… именно этого нам всем и недостает? Заглянуть душа в душу и договориться. — Вы любовных романов перечитали? — Я уже год пытаюсь убедить людей по ту сторону, что хочу лишь процветания моей стране. И тщетно, надо полагать. Отрадно, что в родном отечестве достало еще людей здравомыслящих. — Так, как вы его понимаете. — То, как понимали его вы, привело Россию к краю пропасти. — Вы ничерта не знаете, что я там понимал! — процедил Николай. — У меня не было шанса попробовать — в день присяги я обнаружил Московский полк на площади. — Считайте, вам выпал тот самый шанс, — не смутился Муравьев. — Не знаю, о чем и как вы с господами диктаторами договоритесь, может, и поймете друг друга. Я же просто рад буду, если вас не перемелет в жерновах того, что творится вокруг. Будущее виделось Николаю безрадостным: он искал и не находил возможности выбраться из грянувшей передряги без потерь. Да что там без потерь — достало бы живым и не на обломках России. Муравьев напротив все еще выглядел смертельно уставшим, иссохшим. Как военный он оказался хорош — а как политик? Выйдет ли привлечь его на свою сторону? Или, возможно, просто использовать? Так или иначе, действовать в любом случае будет лучше, чем сидеть и надеяться на верных людей, которые вызволят их из плена. Ивана Антоновича, помнится, пытались. Николай Саше такой судьбы не хотел. Себе тоже, но Муравьеву об этом заранее знать не стоило. — Мне нужно все обдумать, — проговорил он.