Бремя победителей

— Как так вышло? — спрашивал Сергей у Трубецкого. Спрашивал у него, потому что надеялся, уж этот-то ответит. С Павлом у них были не самые простые отношения, а Рылеев славился своим умением сказать тысячу слов — и не сказать ничего. — Как так вышло, что он все еще жив? Они все понимали, еще с мечтательного двадцать третьего, что перемены в России будут оплачены кровью Романовых. Их нельзя было оставлять в живых. Даже малолетние дети могли бы стать знаменем для тех, кто захочет половить рыбу в мутной воде. И все же, когда Сергей прибыл в столицу осенью двадцать шестого, некоронованный Император Всероссийский все еще существовал под этим небом. — Обстоятельства, — тянул Сергей Петрович. — Но теперь-то мы только порадоваться можем такой нерасторопности. Когда по каре восставших ударила картечь, Трубецкого ранило. Нехорошо, опасно. Первые недели нового порядка всем почти единолично заправлял Рылеев, а у него… Надо полагать, у Кондратия Федоровича не поднялась рука. Он просто запер их всех: Николая, его жену с детьми — и до последнего отговаривался срочными делами. Будто было на тот момент что-то более срочное. Трубецкой же, оправившись, не пожелал становиться именно тем человеком, который подпишет смертный приговор. Он вообще, как казалось Сергею, был вполне не прочь конституционной монархии, но так далеко назад было уже не отыграть. Без потери лица, во всяком случае. — Полноте, князь, вы же видите, Сергей Иванович вовсе не радуется. Ему объяснили все резоны. Николай действительно мог бы сейчас стать очень полезным. Не он даже сам — одна его лояльность. После покушения, унесшего жизнь Александры Федоровны и чудом не задевшего никого другого, пропаганда монархистов работала изо всех сил, и «господин Пестель со товарищи» изображались ею откровенно исчадьями ада. Теперь просто поставить бывшего Императора к стенке не было никакой возможности — на них ополчились бы даже те, кто пока сохранял нейтралитет. Сергей не знал, кто стоял за покушением. Рылеев делал испуганные глаза, Павел недовольно морщился. Триумвират от происшедшего проиграл больше прочих, так что вряд ли это были свои. — Я принимаю сложившиеся обстоятельства, как неизбежность, — ответил Сергей. — Радоваться им было бы по меньшей мере странно. — С родственной душой жить не так уж и плохо, — возражал Рылеев. — Мы с моей женой тому свидетели. — И мы, — соглашался Трубецкой. — Катрин, мой ангел — лучшее, что было со мной в жизни. Он кивал, улыбался в ответ, вежливо соглашался. Сергей и Екатерина Ивановна действительно были чудесной парой: чем-то неуловимо похожие, как могут быть похожи родственные души, бесконечно увлеченные друг другом и словно бы угадывающие наперед даже мысли своей второй половины. Счастливые и красивые, живущие лишь мгновением сказочного счастья. Сергей видел такое раньше — в родной семье, у своих родителей. Те тоже были друг для друга суженными. Они даже руки лентой переплели раньше, чем обвенчались, так сильна была между ними связи. Одни интересы, схожие суждения, все та же, такая характерная для родственных душ странная похожесть. Ребенком ему казалось, что родители его — греческий андрогин, наконец-то ставший обратно целым. А дальше… дальше Сергей перестал быть ребенком. Дальше отец бросил их с мамой в чужой стране на грани нищеты, дальше он своим неумелым управлением (хотя, скорее отсутствием хоть какого-то внимания) привел их хозяйство в запустение, лишая едва ли не последних средств к существованию. Еще дальше — и это было больно вспоминать — женился повторно после ее смерти, женился на богатенькой и глупенькой девице, которая ничего не понимала ни в литературе, ни в политике, но хорошо танцевала и с восторгом слушала все, что тот пожелает ей сказать. Родственная душа рядом — еще не залог ни счастливой жизни, ни даже взаимного уважения. Дело случая. Им вот с Николаем Павловичем откровенно не повезло. Сергей поселился на квартире недалеко от Сенатской. Обживаться не спешил: либо Николай откажется, и тогда можно будет вернуться в армию, либо согласится, и тогда… Он не сомневался, что им, в таком случае, подберут какое-то иное жилье. Вечера проходили в приятных визитах. Сначала показалось, годы в Малороссии провели черту между ним и столичным обществом, но Сергей быстро уверился, что это совсем не так. Друзья и знакомые были все те же и говорили на все те же темы, семья и вовсе приняла без лишних слов, словно они и не расставались. Поздняя осень была влажная и снежная, вода замерзала и становилось льдом, лед таял и вновь становился водой. Бесконечный круг. После встречи с Николаем Павловичем для Сергея время и вовсе будто остановилось. Он чувствовал себя приговоренным, которому судьи позабыли сказать его приговор. Чувствовал, что судьба его уже решена заранее кем-то другим и недобрым, что там впереди что-то страшное — и в то же время бестолково надеялся на лучшее. Что согласится? Что откажется? Каким было оно, это лучшее? Записку из Зимнего ему передали через восемь дней. В ней было одно лишь слово: «Приходите». Сергей уговорил себя не думать ничего на этот счет, сухое «приходите» без времени и подписи могло означать что угодно. Тем неприятнее было на следующее утро выяснить, что всё подумали за него. — Доброе утро, — поздоровался он с господами диктаторами, с которыми столкнулся практически у парадного подъезда. — Вы здесь все вместе? — Как же иначе? — Павел из всех троих выглядел наиболее скверно. Сергей бы не удивился, если бы узнал, что ночью тот не ложился вовсе. — Нас ведь пригласили. Судя по тому, как раздраженно скривились Трубецкой с Рылеевым, пригласили их сюда столь же вежливо, как и Сергея. — Предлагаю не задерживаться и узнать, за чем же именно, — продолжил Павел. — В десять назначено заседание комитета по переустройству… — Не у одного Павла Ивановича сегодня много срочных дел, — Сергею показалось, Рылеев не захотел, чтобы Павел договорил, о каком там комитете речь. — Давайте же войдем, наконец. — Не обязательно нас ожидали всех вместе, — решил заметить он. — Тогда стоило указать точное время, — фыркнул Трубецкой, который больше прочих чувствовал себя не в своей тарелке. Опасения были напрасны — Николай Павлович не заставил их ждать. Сергей еще раз безотчетно отметил, как забавно тот выглядит в штатском платье, почти несуразно, хотя, казалось бы, с чего бы это. — Не могу сказать, что очень рад встрече, — энергично начал он. — Но, полагаю, самое время нам договориться. Это был словно другой человек, вернее — тот самый, каким Сергей запомнил его в двадцатом. Тот, кто мог сказать: «Высочайшая воля и есть закон» и считать себя в своем праве. — Что же вы хотели нам сказать? — подал голос Павел. — Для начала, я предпочел бы спросить, — возразил ему Николай Павлович. Он выдержал паузу, и затем продолжил: — Так кто же из вас вознамерился стать русским Наполеоном Бонапартом? Сергей удержал лицо, хотя его разбирала неуместная сейчас веселость. — Я понял бы, — сказал Рылеев, — начни вы говорить о неких гарантиях, поинтересовались бы текущим положением дел. Но ваш вопрос… Признаться, странный выбор. — Отнюдь, — качнул головой тот. — Теперь я точно знаю, кто хочет обсудить со мной гарантии и текущее положение дел. Признаться, меня просто очень занимал вопрос, кто же автор этой чудесной идеи — связать меня обязательствами с господином Муравьевым. Полагаю, ответ мне теперь известен. — Считаете это важным? — Вы, Кондратий Федорович, пожалуй, единственный человек в этой комнате, кто никогда не мечтал стать российским Наполеоном Бонапартом. Это важное дополнение. — Вы удовлетворили свое любопытство, чудесно, — вмешался Павел. — Чудесно. Можем мы теперь говорить на более серьезные темы? — Разумеется, — Николай Павлович достал сложенный вчетверо лист, развернул, положил перед собой на стол. — Список моих условий, господа. Трубецкой скосил глаза на лист. — Двадцать восемь? — Изначально их было почти сорок, — пояснил Николай Павлович. — Все те, на которые не смогли бы согласиться вы и которые не были принципиальными для меня, я убрал, — он сделал паузу и обвел глазами всех присутствующих. — Как вы понимаете из вышесказанного, ни от одного из этих отступить я не смогу. Сергею было очень любопытно, что же это за двадцать восемь пунктов, но бумагу уже сцапал Павел. — Пункт третий, — зачитал он, видимо, первые два его устроили, — вы самостоятельно составляете текст клятвы. Это исключено — текст составит юрист. — Текст господину Муравьеву может написать юрист, — отбил Николай Павлович. — Свой я обещаю предоставить заранее, но написать его я собираюсь сам. Спросите у своих товарищей, захотели бы они связывать с другим человеком свою душу на чьих-то чужих условиях или нет. Клятву родителей Сергей помнил наизусть — она была заключена в стихах. Прекрасная форма не отменяла того, что ее содержание многократно преступалось. Обещания не значили ничего — только личная порядочность. Ему было совершенно все равно, кто напишет для него слова — даже чудесно, что самому не придется. — Возможны ли будут правки? — между тем уточнил Павел. — В пределах разумного. Как понял Сергей, только этот, третий, пункт из двадцати восьми касался личных интересов Николая Павловича. Тот был прав, говоря, что все дела, хоть сколько-то связанные с ним, становятся делами политическими. — Свобода перемещения, свобода переписки, свобода посещений и свобода распоряжения своим имуществом, список прилагается, что же, это можно было и не упоминать. — Место в Державной Думе для Сергея Ивановича? Сергей встрепенулся: — Вот это уже совершенно лишнее. — Место в Державной Думе для вас, место не ниже главы министерства для меня. Так выглядят мои гарантии, — пояснил Николай Павлович, глядя мимо него. — Какое же министерство вы хотели бы возглавить? — с едва заметной ноткой иронии уточнил Рылеев. — Я понятия не имею, какие на сегодняшний момент в этой стране существуют министерства. В газетах, которые вчера доставили по моей просьбе, об этом не писали, — вернули ему шпильку. — Вероятно, то, которое вы своими усилиями еще не удосужились развалить. Павел отложил лист, закрыл ладонью глаза и захохотал, Рылеев и Трубецкой покосились на него с неодобрением. — Чудесно, — выговорил он, отсмеявшись. Глаза у него были немного красные. — Что же, хватки вам не занимать. Мне нужно подумать над пунктами двадцать четыре и двадцать семь, но все остальное… Как говорили мои солдаты, сгорел сарай — гори и хата. Разве что я не вполне уверен, что господин Бенкендорф пожелает сотрудничать с нами, стань я даже валяться у него в ногах. — На счет других людей из списка возражений нет? — Отнюдь, некоторых из них я бы и сам с удовольствием привлек на службу. Но двадцать четыре и двадцать семь. Я не вижу путей, как мы могли бы достичь этого в нашей ситуации. — Переговоры с монархистами организовать будет сложно, и явно это не будет делом нескольких недель, — согласился Трубецкой. Он избавился от оцепенения, что так бросилось в глаза Сергею еще в самом начале встречи. — Не уверен даже, не сделает ли ваше участие в этом вопросе больше вреда, чем пользы. — Именно поэтому пункт двадцать четыре гласит «Прекращение военных действий», а не «переговоры». Просите перемирия, если на большее ваших талантов не хватит. — Хочу заметить, — вмешался Сергей, знавший о военных действиях намного больше, чем диктаторы, все лето просидевшие в Петербурге, — хочу заметить, сейчас на юге мы выигрываем, и передышка может сказаться во вред. Николай Павлович посмотрел на него — впервые, пожалуй, за все время разговора — и Сергею показалось, тот видит перед собой неожиданно заговорившего спаниеля. — Вы не выигрываете, — отчеканил он звенящим холодным голосом. — Там идет гражданская война, Муравьев, одни наши убивают других наших. В такой войне невозможно победить. — Зато проиграть — всегда пожалуйста, — не сдержался Сергей. — Отступим сейчас — потеряем не только Польшу. — Не отступите — потеряете намного больше — шанс договориться. Сергей, лично водивший полк в атаку, крепко сомневался, что на той стороне с ними кто-то хочет договариваться. Трубецкой не зря заметил, что Николай Павлович в деле переговоров может сыграть совсем недобрую службу. Из не признавших революцию офицеров едва ли половина видела в нем Императора — так он был непопулярен. — Вы должны понимать, что результат будут определять не только наши усилия, — вернул спор в разумное русло Трубецкой. — Будет достаточно, если я увижу хотя бы ваши усилия. Ему вдруг подумалось: эти четверо так ненавидят друг друга, то так хорошо понимают… В прошлую встречу Сергею показалось, что он вроде бы немного чувствует отголоски чужих эмоций через спящую связь, но сегодня в том месте души, которая сообщалась с душой Николая Павловича была лишь пустота. Он понятия не имел, намеренно тот закрылся, или это Сергей в прошлый раз поддался своему воображению. И, может быть поэтому, а может, от того, что Николай Павлович вместе с господами диктаторами обсуждает вопросы, в которых у самого Сергея не было права голоса, он чувствовал себя всеми забытым безмолвным свидетелем происходящего. Говорящим приложением к собственной руке, на которую должны были надеть красную ленту, чтобы контролировать опасного врага. — Мы должны обсудить ваши требования еще раз, детально и без лишней спешки, — подал голос Рылеев. — Возможно, мы имеем разные представления о содержании тех или иных пунктов. Безопаснее будет договориться обо всем заранее. Сергею он говорил: «Будьте убедительнее. Нам необходимо завершить это дело как можно быстрее». Проклятье. — Как будет угодно, — губы на лице Николая Павловича не дрогнули, но Сергей отчего-то точно знал, что тот улыбается. — Полагаю, никто не будет против, если пока вы совещаетесь между собой, я навещу своих детей? Думаю, недели всем нам хватит, чтобы еще подумать над сложившейся ситуацией. — Полагаю, что так, — борясь с зевком, кивнул Павел. — Что же, до встречи через неделю? — Не смею вас задерживать господа, — Сергею безумно захотелось встать и уйти. — Господин Муравьев, останьтесь, пожалуйста. Хочу сказать вам несколько слов с глазу на глаз.