Бремя победителей

Муравьев все же простыл. Не так серьезно, как стоило бы ожидать после купания в ледяной воде, но существенно. Глухо кашлял, говорил в нос, и все его движения стали болезненно-замедленными. Николай хотел послать за врачом в город, но Сергей сделал несчастные глаза и отговорил его. Может, и было это верным решением: Николай не мог отделаться от мысли, что лучше бы о них не вспоминали в Петербурге. Теперь завтраки начинались позже, а ужины — раньше, чтобы Сергей успевал побольше отдохнуть. Он плохо ел, как всякий больной, и мало говорил, но Николай не мог отделаться от мысли, что стоит тому пропустить прием пищи — и становится пусто за столом. Прислуга ходила по дому на цыпочках, солдаты из сопровождения переговаривались на полтора ниже обычного. Корабельников был смурной — он все не мог решить, нужно ли доложить о Сергеевой болезни начальству, тогда ведь пришлось бы описать событие, повлекшее за собой такие последствия, а это уже кидало тень на его компетентность. Николай и рад был бы разрешить его страдания и посоветовать что-нибудь, но считал себя не в праве. Утренние музыкальные концерты на время прекратились, и явственно теперь ощущалось, как сильно все успели к ним привыкнуть и как теперь скучают. Ольга попросила было гувернантку играть им, но та смутилась, покраснела, бросила на Николая быстрый непонятный взгляд и отказалась. Объяснила, что не слишком хорошо умеет, но это была ложь — насколько можно было судить человеку не обученному инструментам, играла Луиза Карловна вполне сносно. Но Николаю тоже не хотелось, чтобы та садилась за пианино, и он не стал возражать. — Я напишу что-нибудь новенькое для Ольги Николаевны. Заглажу вину, — сказал Сергей, когда Николай пересказал ему этот разговор между дочкой и гувернанткой. Был вечер, он зашел развлечь Сергея, пока тот не заснет, но застал кипучую деятельность. Больной сидел за столом и перебирал бумаги, рядом лежало несколько исписанные листов, перо и не закрытая еще чернильница. — Есть ли что-то, что тебе не по силам? — пошутил Николай. — Ты и музыку пишешь? — Иногда что-то звучит в голове, — Сергей потер воспаленные глаза. — Если ничем не занят, можно успеть записать. Но многого не жди, я не мастер и даже не подмастерье. — Шел бы ты в кровать, — Николай отдавал через связь, сколько мог, но этого едва ли было достаточно. По всему выходило, что Сергея опять лихорадит. — Что бы там ни было у тебя в голове — уж дождется завтра. Тот улыбнулся — виновато и вместе с тем озорно — захлопнул чернильницу, подул на бумагу. — Я уже закончил. Осталось запечатать. — Кому письмо? Николай спросил — и тут же побоялся, что не стоило. — Сестре, — ответил Сергей, не обратив на это внимания. — Давно собирался, да вот, наконец, сподобился. — Тем более подождет. Муравьев не стал спорить, встал, сбросил халат и теплые носки, забрался под одеяло. Постель уже была разобрана, видно, желание писать письмо настигло Муравьева внезапно, когда тот уже дремал. — Ты прав, — проговорил тот, устроившись на боку. — День выдался долгим. Лоб и щеки у него горели, и Николай кликнул горничную, чтобы та принесла отвара шиповника с медом. — Засни теперь уж пожалуйста, — сказал, когда Сергей выпил, кривясь. Сам он знал, как непросто погрузиться в сон при лихорадке. Мучительная усталость вовсе этому не способствовала. Можно было валяться, часами изнемогая от слабости и сонливости, но при этом так и не уснуть. — Я буду стараться, — снова проявил покладистость Сергей. Он все еще стыдился того, что сам себе нажил проблем. Николай задул одну из двух свечей, что освещали комнату, и облокотился на тот самый стул, где до этого сидел Сергей. Сложил бумаги и отложил их подальше, исписаной стороной вниз. Тот фыркнул, не открывая глаз. — Ты ведь мои мысли читаешь… — Вот именно, нет никакого желания читать еще и письма. Сергей улыбнулся, но спорить не стал. «Расскажи что-нибудь», — попросил без слов. «Сказочку?". — А хоть бы и сказочку. Только не читай, иначе я правда никогда не усну. Злоключения прекрасной Клариссы так и остались у них недочитанными, Николай оказался неспособным приобщаться к ним даже ради мести Муравьеву. Но рассказать… Что бы рассказать ему такого, чтобы и сон не прогнать, и не утомить? — Ну, сказочку так сказочку. Однажды персидский царь Дарий пошел войной на греческие полисы… Найти слова было легко. Николай, может и плохо помнил, кто там велел высечь море, а кто сражался против Александра Македонского, но в его детских волшебных историях это и не было важно. Главное, что солнце золотило выщербленную черепицу на древних зданиях, орали торговцы на рынках и пахло пряностями и цветами из Вавилонских садов. Правда и вымысел перемешивались, смеялись друг над другом и все бежали вперед, к концу. А конец всегда был хорошим. Никс рассказал немало таких сказочек брату. Тот любил слушать про древности и про войну, поэтому биография античных полководцев пополнилась не одним героическим и по-детски наивным эпизодом. Чаще Миша просил рассказывать только о победах русского оружия, но тут Николаю и придумывать ничего не нужно было. — А правда ли говорят, что Суворов катал тебя на плечах? — спросил вдруг Сергей. Видно, уловил последнюю Николаеву мысль. — Правда. Только сам я ничего об этом не помню. — Сколько тебе было? — Может, около трех. Сергей улыбнулся и снова прикрыл глаза. Мысли у него сейчас были воздушными и спокойными. — Мы иногда и подумать не можем в детстве, что вот сейчас происходит что-то важное, — проговорил он. — А потом оказывается, что именно это событие было особенным. — Спи, — сказал Николай. — Ты уже заговариваешься. — Вовсе нет. У меня, похоже, даже жар спал. Холодно теперь и мокро. Это была правда. Нездоровый румянец, насколько можно было судить при свете одной свечи, уступил место такой же нездоровой бледности. — Укрыть тебя сверху вторым одеялом? — Не стоит. Лучше отправляйся отдыхать, я, кажется, еще долго не усну. — Нет уж, — Николай и хотел бы уже вздремнуть, да бросать Муравьева казалось нечестным. Тем более, что сиди он здесь или в своей постели, все равно в пределах дома слышал бы чужие мысли. — Теперь ты скажи. Я слышал, Бонапарт как-то сказал, будто хотел бы… — Такого сына как я? — Точно. — Он пошутил. — Действительно? — Думаю, что да. Никто на самом деле не хотел бы сына вроде меня. Странно было такое слышать. Сергей, яркий и талантливый, мягкий в обращении, умеющий разжигать в сердцах людей то хорошее, что там было — как он мог кому-то не приглянулся? По крайней мере, тогда, в счастливые безветренная дни, когда он еще не сделал ничего противозаконного. Николай и сам на себе проверил силу Сергеева обаяния — можно было расходиться с ним во взглядах, осуждать какие-то его поступки, но если откинуть это все, разглядеть за вереницей плохих решений просто человека — мало на свете Николай видел таких светлых людей. Он потянулся было разобраться, что значат эти слова, но натолкнулся на глухую стену. Он даже не знал, что можно хранить за такой стеной. Самое ценное? То, что никому и никогда нельзя показывать? — Не верю, что ты был таким уж гадким ребенком, — перевел он все в шутку. «Даже напротив — почти уверен, что все были от тебя без ума», — добавил мысленно. Неловко было говорить такое вслух. Но Сергей ничего на это не ответил, лишь так же увернулся: — Не гадким, но головной боли от меня было немало. — Ты уже тогда не умел держать язык за зубами? Не сложно было представить, как совсем юный Сережа в ученическом платье выходит вперед и говорит что-то поперек императору. У второго сына русского посла в Мадриде на все было свое мнение. Николай подумал, что даже таким — Сергей оставался бесконечно обаятельным. — Тогда — еще больше, чем сейчас, — сказал тот. — Значит, время пошло тебе на пользу. Как хорошему вину. — Или как парной рыбе. «Спите, Муравьев». Сергей трагически наморщил нос, но глаза у него были уже соловые, а мысли становились все более отрывочными. Николай же никуда не ушел. Он пересидел свое время, и теперь вовсе не хотел спать. Свечу все же пришлось погасить, чтобы она не чадила, но глаза быстро привыкли к темноте. За окном висела надгрызенная с одного края луна, и в ее свете было хорошо видно двор и цепочки следов на снегу. Николай глядел на улицу, пока не замерз — как бы старательно щели ни конопатили на зиму, а все равно из-под подоконника сквозило. Он вслушивался в обрывки мыслей и образов, что родились в голове у их больного. Сергей спал тревожно — не только сейчас, а в целом. Ему часто снилась война, а когда не она — то что-то серое и тоскливое, обрывающееся всякий раз, будто даже во сне Сергей мог одернуть себе и перестать думать о чем-то настолько горьком, что сил встречаться с этим у него не хватало. Дом был тих и спокоен. Николай заглянул к детям, убедился, что с ними все в порядке, и вернулся к себе. Зажег свет, долго моргал и щурился на дрожащий огонек свечи. Голова у него по-прежнему была ясная, и время до следующего приступа сонливости он решил пересидеть, занимаясь мелкими делами. Таковых было не так много. Николай отучил себя вести дневник и строить планы, так что из бумажных дел ему осталось только писать письма. Одна записка была для Бенкендорфа, вторая для Рылеева. Николай поглядел на них, внешне почти одинаковых, хмыкнул и спрятал лицо в ладонях. Читать без Сергея было предательством. Николай так привык к его компании, что теперь не хотел браться за книгу в одиночестве. Вместо этого под руку попался стержень грифеля, и Николай по памяти нарисовал их заснеженный двор. Дети по-прежнему частенько просили его нарисовать что-нибудь для них, но в последнее время для этого было маловато вдохновения. Получалось то скучно, то непохоже, Николай раз за разом оставался недоволен своей работой и в конце концов вообще ее забросил. Сейчас же вышло быстро и легко. Деревья, тянущие к луне свои голые ветви, словно пальцы, забор, закрытые на запор ворота, снежная баба, погрызенная уже солнцем, край дома, крыльцо. Николай отложил бумагу и растер измазанные в грифеле пальцы. Хмыкнул, растянул губы в улыбке. Странные чувства собирались у него внутри — он и сам пока не мог ни назвать их, ни выразить. Он хотел нарисовать другое. Утро выдалось солнечным и бодрым. Во всем доме пахло свежими сдобными булочками. Николай заглянул к детскую. Там гувернантка одевала Ольгу и заодно повторяла с ней спряжения французских глаголов. — Bonjour, papa. Ольга улыбнулась, но тут же сладко зевнула. — Аккуратнее, Ольга Николаевна, — гувернантка поправила ей рукава. — Где твой брат? — спросил Николай. Дочка кивнула на окно. — Упражняется, — в ее голоске слышались ленца и снисходительность будущей светской львицы. Николай поцеловал ее в лоб и ушел. Его увлекли утренние дела. Проснулся Сергей, и по связи прошла мягкая вибрация. Корабельников безо всякой радости изучал амбарную книгу, и Николай присоединился к нему, чтобы разобраться, чем вызвано такое неудовольствие. Потом был завтрак, подали те самые дивно пахнущие булочки, и с ними Николай впервые за долгое время соблазнился на крепкий чай с гречишным медом. Муравьев наблюдал за ним с нечитаемым выражением лица, но через связь Николай слышал, что тот смеется. За столом долго разговаривали, а после Ольга убедила всех играть в фанты. Саша согласился с неохотой, зато Сергей, кажется, был только рад, болезнь утомила его бездействием. Николай сопротивлялся дольше всех — очевидно, дочка не столько хотела играть, сколько не хотела учить глаголы, но утро было хорошим, так что в конечном счете и его сердце дрогнуло. Вернуться к себе удалось только ближе к полудню. Из Петербурга явился посыльный, чтобы забрать в город письма. У Николая был соблазн попросить Сергея отправить его письма вместе с своими. Но, во-первых, ни Рылееву, ни Бенкендорфу он не написал ничего предосудительного или сколько-нибудь секретного, а во-вторых, он не был до конца уверен, чтот переписка Муравьева так же не проходит через руки фискалов. В конце концов он решил, что дело не стоит суеты и подписал все сам. Собрался уже было уходить… … и увидел портрет. Он взял лист и сел, держа его в руках. Отметил, что вчера, в полумраке, немного ошибся с тенями и тут же обругал себя, потому что это было совершенно не важно. Остренький, чуть вздернутый нос, глубокие тени под глазами, губы — вроде бы сжатые, но словно готовые вот-вот улыбнуться. Николай знал, что если это произойдет, на щеках появятся мягкие ямочки. Сергей вышел удивительно похоже, словно действительно сейчас улыбнется, зевает и скажет что-нибудь легкомысленное. Рисунок был красивый, но художнику от него стало не по себе. Николай не имел привычки лгать себе. Так смотреть на другого человека мог только тот, кто влюблен в него.