Бремя победителей

Александр любил путешествия. В молодости он объехал всю Россию от Кяхты до Кавказа и плавал по реке до самого Ледовитого океана. Теперь он мог с гордостью и с полным правом говорить, что знает свою страну и людей, что в ней живут. Ухабы, верстовые столбы, новые места и нежданные встречи его никогда не тяготили. Будь это почтовые станции, гостиницы или маленькие городки вдоль дорог — все казалось ему удивительным и интересным. Поездка и в этот раз его взбодрила. Словно ушли усталость и апатия, что так изводили весь последний год. Александр чувствовал себя помолодевшим, а вот пройдоха Мишель, от которого тоже можно было ждать любви к разъездам и всему новому, словно оставил свое искристое нездешнее веселье в Петербурге. Дорога сделала его тихим и задумчивым. Не то что грустным — скорее спокойным и созерцательным. Он почти не болтал — и, о, ужас! Александру от этого сделалось почти неуютно — подолгу глядел на однообразные зимние пейзажи, и взгляд его был словно подернутый дымкой. — Уж не заболели ли вы, Михаил Павлович? — все же не выдержал он на второй день пути. Но Мишель только тонко улыбнулся и повел плечом, оставив Александру самому догадываться, что бы это все могло значить. Впрочем, стоило им добраться до какого-нибудь города или хоть почтовой станции, и Мишель становился похож на себя прежнего. Александр не вполне понимал, как тот влияет на людей, но с ним рядом даже самые смурные начинали улыбаться. Он и сам в какой-то мере был подвержен этому удивительному влиянию, но, к своей гордости, мог хотя бы вовремя заметить в себе эти перемены и не поддаваться им. — Здесь… хорошо, — туманно объяснял свое состояние Мишель. — Вы же тоже… понимаете. И Александр подумал, что Мишель, как и он сам, чувствует в пути то же удивительное единение со всей русской землей — только не с той ее частью, что отвечает за удаль, веселье и задор, а с воспетой поэтами всех мастей русской тоской. Они не спешили, чтобы не привлечь ненужного внимания, но нигде и не задерживались. Знакомых тоже не встречали — в эту пору мало кто хотел отправляться в путь без крайней необходимости. Так и вышло, что искать развлечения они могли только в обществе друг друга. Ели они, как правило, тоже вместе. Вечером, прежде чем разойтись каждому в свою комнату, могли даже поговорить немного, если атмосфера располагала. За день до прибытия в Таллин так и случилось. У Александра, правда, ломило виски от смены погоды, и он собирался пораньше лечь спать, но Мишель на ужин заказал что-то совсем немыслимое, и не прокомментировать такое было выше Александровых сил. — Вы отравиться не боитесь? Будете завтра животом маяться, — он постарался убрать из голоса всякий скепсис, чтобы своим тоном не спровоцировать Мишеля на еще большие глупости. — Это же не отрава, чтобы ею травиться, — отмахнулся тот, с азартом естествоиспытателя размешивая серую комковатую жижу в миске. — Очень даже вкусно. — Неужели? Было похоже на кулеш, но не из пшена, а из какой-то другой крупы. — Я еще сейчас хлеба туда покрошу, как полагается. Он так и сделал, отчего серая жижа подзагустела и стала бурой, потому что хлеб был ржаной. — На войне, в походах, конечно, всякое есть доводилось… — задумчиво сказал Александр. — Но то в походах. А чтобы добровольно… — Что, задаетесь вопросом, чем мне плоха куриная ножка? — Ну, хоть бы и ножка, — он посмотрел в свою тарелку, где лежал добрый кусок печеного гуся с яблоками и поджаренным луком. — Щи с кулебякой, рыба, еще что… — Да это просто кисель. Не воротите вы так нос. Овсяная каша с добавками. Моя прежняя квартирная хозяйка весь пост такие варила. То сладкие, то соленые. Вы попробуйте. Александр отказался, но Мишель настаивал и в конечном счете так его допек, что легче стало уж попробовать, лишь бы отвязался. — С лисичками, — совсем уж бестолково добавил тот, когда Александру на зуб попало что-то потверже хлебного мякиша. — Вкусно, но необычно, — отрекомендовал он. — Вот то-то! — Мишель снова засветился своим искристым весельем и откинулся на спинку скрипучего стула. — А вы упрямились. Уж погодите, вот доедем завтра до места, непременно придется идти к градоправителю, а там обязательно банкет, обязательно все эти четыре перемены блюд, вежливые речи, шепотки, пересуды… — Надеюсь, удастся без этого обойтись, — Александр, чтобы успокоить чужое расстройство, зачерпнул еще ложку из Мишелевой миски. — Вы напустите на себя вид таинственный, а я суровый, и никто к нам не сунется с четырьмя переменами блюд. — Вот бы наша чухонка поселилась где-нибудь в пригороде, — тот мечтательно сощурился и принялся крошить остатки своей ковриги. — И что ее сюда понесло? Чего не на родину, коли Петербург опостылил? Александр тоже об этом рассуждал и пришел к выводу, что все, конечно же, неспроста. Либо бежала Анна, либо по чужому поручению ехала. — Так уж и опостылил… Знать бы, кто за ней стоит… — он сухо усмехнулся. — Даже обидно, что приходится ехать в такую даль, чтобы узнать о том, кто наверняка сейчас попивает шампанское в какой-нибудь петербургской гостиной. — Или европейской, — весело протянул Мишель. — Думаю, что все же петербургской. — Чем дальше, тем отчетливее вился над этим дельцем аромат личного. Личной злости, личного интереса, личной нежности. — Вы были правы, когда говорили, что в наш прозаический век травят мышьяком. Мишель отложил ложку, поджал губы. Невидимые искорки, что летали вокруг него, словно поблекли. — Мне вовсе не нравится быть в этом правым, — сказал он. — Хотел бы я ошибаться. Александру показалось, тот знает больше, чем сказал, но Мишель прежде никогда не был замечет во лжи или утаивании, так что поводов допытываться у него не было. Вдруг нестерпимо захотелось перебить незваную пустую тишину. — Вы, верное, сильно переживаете о Сергее Ивановиче? Мишель смешно встряхнулся. Кажется, ему и вправду стало легче. — Уж кто-кто, а он сумеет за себя постоять. Минувшим летом в Петербурге только ленивый не обсуждал успехи генерала Муравьева на юге, и Александр волей-неволей имел о них обширное представление. Положа руку на сердце, единственное, что он мог сказать об этом — что Муравьев удачливый сукин сын. — Очень хотелось бы верить. — И… — продолжил Мишель, смешно кривясь, — ну… вы, верно, поняли уже. Сережа его не бросит. Непонятно было, нравится такое положение дел Мишелю или нет. Александр кивнул. — Тем лучше. Мишель фыркнул и закатил глаза. — Мало ему было мадмуазель Бельской. Вечно Сережа смотрит не туда, выбирает не тех. Он просто… слишком уж он в людей верит. Самой страшной бандитской роже готов шанс дать, — он замолчал, потом добавил печально и задумчиво. — Впрочем, Тот, кто раздает метки, видно, не дурак, раз все так у них… сладилось. Против своей воли, но Александр понимал, о чем он говорит. Они с Николаем Павловичем обсуждали это всего раз или два, то там любой мало-мальски знающий человек понял бы все и без слов. Любой, кто хоть раз в жизни испытывал что-то подобное, без труда узнал бы и этот взгляд в никуда, а на самом деле — внутрь себя, и расслабленные, неточные движения, и улыбку, обращенную всему миру и в то же время только одному единственному человеку. У него самого в этом смысле все было проще — на предплечье между двумя родинками, словно взятое в рамочку, втиснулось имя родного брата. Они переплели руки, когда одному было пятнадцать, а второму семнадцать, крепко обнялись и с тех пор не разрывали душевную связь ни на минуту. Порой беззлобно посмеивались над товарищами, которым не повезло получить метку в виде девичьего имени, порой сочувствовали тем, у кого с суженными не складывалось. Николаю Павловичу же не повезло в совершенно особом роде, и тем удивительнее было заметить, что тот мало что не гнетется связью, а, кажется, даже находит в ней странное удовольствие. — Мне это нравится не больше вашего, — сказал он Мишелю, и тот снова расфыркался. — Уж я-то знаю! Вот уж не думал, что буду, словно старая матрона «не одобрять», — он выделил последнее слова голосом и расфыркался еще сильнее. Если и был на свете человек, которому роль старой матроны с неодобрительным взглядом шла меньше, чем Михаилу Павловичу, Александр даже не мог его представить! — Чтобы вы знали, — сказал он, — Великий князь Николай тяжело сходится с людьми. Как бы сказать… слишком уж у него планка высока. Но коли уж с кем-то сходится… — теплая волна пробежала внутри. — У него золотое сердце, хоть с первого взгляда и не скажешь. Александр, может, один из десятка живых людей на всей земле знал, что под внешним холодным спокойствием и, что уж греха таить, высокомерием скрывается огонь, который и греть может — и спалить. Николай редко выходил из себя, и было это каждый раз феерично, но еще реже он позволял себе проявлять при посторонних нежность. Мишель предпочел не заметить то уязвимое, что Александр невольно показал. — И со второго не скажешь, — съязвил он, но не зло, а словно обозначая границы, заходить за которые считает себя не в праве. — Но я вам верю, что уж. Сережа говорит, ваш Николай Павлович того стоит, так что кто же я такой, чтобы сомневаться? — он замолчал, но невидимые золотые искорки вокруг него засветились чуть ярче. — А, шабаш! Кончаем тяжкие разговоры! Расскажите тогда уж лучше, как сами-то вы проникли в тот круг, куда такая высокая планка? — О, это было очень-очень давно… То жаркое лето одна тысяча восемьсот первого года сулило перемены, а осень принесла России нового монарха. Вся Москва рукоплескала. Его Императорское Величество Александр, Первый своего имени, был воплощением всего того хорошего, что грезилось в ту пору подданным русской короны. Старики и совсем юные барышни, аристократы и мещане, штатские и военные — все затаили дыхание и ждали чего-то прекрасного. Сам он, разумеется, тоже не был исключением. Помимо всего прочего, он был просто еще очень юн, и вся жизнь представлялась ему удивительным приключением, где впереди ожидает только хорошее. Он прибыл в Москву на празднества, посвященные коронации, тут же завел себе подружку среди купеческих дочек, развлекался, мел хвостом перед хорошенькими девушками, заводил полезные знакомства и не думал ни о чем обременительном. В один сентябрьский денек, которому предшествовала веселая ночь в компании таких же молодых офицеров, Александр явился на прием во дворце. Он был вхож в ближний круг благодаря императрице-матери и отвертеться от этого мероприятия никак не мог, хоть отдал бы многое за возможность опохмелиться и отоспаться. Немного примиряло с миром одно лишь то, что вчерашние его собутыльники присутствовали здесь и выглядели не лучше. После шампанского и танцев ему стало совсем уж дурно, и пришлось выйти в сад, чтобы немного отдышаться. Он выбрал аллею потемнее и побезлюднее, чтобы уж точно не оскандалиться и побрел, вдыхая прохладный уже воздух. В голове у него прояснилось, и подступавшая к горлу тошнота отпустила. Вдруг Александр понял, что заплутал. Несколько раз свернул, не глядя, пока шел, а теперь уже и не помнит, как тут оказался. Как назло, именно в этом дворце он был впервые, и не знал устройства парка. Пришлось остановиться, чтобы подумать. Тут он и увидел пару блеснувших в лунном свете глаз. Сначала показалось — какой-то зверек, потому что глаза были у самой земли. Потом Александр понял: ребенок. Сам небольшого росточка, да еще и присел на корточки за кустами. «Вылезай», — приказал он строго. Но ребенок не шелохнулся. Позже Александр клял себя за недогадливость. Ну какие еще дети могли находиться во дворце? Но тогда ему не стазу пришло в голову, что перед ним один из младших братьев императора. «Я жду», — повторил он и сделал пару шагов вперед. Кусты зашевелились, и на тропинку выбрался мальчик. В неярком свете луны Александр едва мог его рассмотреть. Он прижимал руку к вырезу ночной сорочки, голову белым ореолом покрывали папильотки, и глаза — глаза были большими и удивительными. «Простите», — тоненьким голосочком произнес мальчик. «Вы почему не спите?», — спросил Александр. Понятное дело, что в таком виде тот мог выбраться только из постели. Мальчик ничего не ответил и опустил глаза. Но тут у него из-за пазухи раздалось громкое недовольное кваканье. Он ойкнул и смутился. «Жабу ловили? Кого собрались пугать?». «Не пугать! — горячо возразил мальчик. Он, наконец, отмер и яростно замотал головой. — Не пугать. Показать. Для брата». Тут-то в голове Александра наконец-то щелкнул заржавевший за месяц веселой жизни механизм, и он понял, с кем повстречался на ночной дорожке. Великий Князь Михаил для таких ночных вылазок был еще слишком мал, значит, Николай… «А ваш брат не испугается? — спросил он. — Это может дурно кончиться». Великий князь серьезно его выслушал и ответил, что Мишеньке жабы очень нравятся, а ничего дурного случиться не может, потому что, известно, зубов у жаб нет, и они не кусаются. Александр только и мог подивиться такому рассудительному тону. «Что же, — только и оставалось ему сказать. — Не смею вас тогда задерживать. Доброй ночи». «Приятных снов, — совсем механически ответил мальчик, словно подумать не успел, а слова уже вырвались. — Божьей вам помощи и ангела хранителя». Он засеменил по парковой дорожке, припадая то на одну ногу, то на другую, и Александр только тогда заметил, что Николай бос. Видно, успел уже наколоть ступни, пока бегал по траве. «Постойте! — окликнул он. — Дайте, помогу. Не дело так бегать, еще поранитесь». Но тот только коротко обернулся и улыбнулся улыбкой, какую Александр никогда не видел. «Нет! — ответил набегу. — Спасибо, не нужно. Я сам». Так он и бежал, шлепая босыми пятками по дорожке, ночная рубашка колыхалась, как парус, а папильотки на голове подрагивали на каждом шагу. Александр пошел за ним и увидел, как ловко мальчик карабкается по лепнине, прижимая одной рукой свою добычу за пазухой, а в открытом окне второго этажа его ждет белая тень младшего брата Мишеньки. И что-то прекрасное и торжественное было в том моменте, что Александр запомнил на всю жизнь. Словно он дал себе какое-то обещание, какое и сам не вполне мог пока понять. Ему в ту пору было едва-едва двадцать, а Великому Князю — пять. Их, разумеется, позже представили друг другу по-человечески, так что Александр теперь даже не знал, помнит ли Николай Павлович ту встречу в ночном саду и знает ли, что трезвеющим офицером со строгим голосом был именно Александр. Спрашивать было бы неуместно. Впрочем, это ничего и не изменило бы. Уже многим позже он понял, что пообещал тогда богу и самому себе. Теперь, вот, старался держать это обещание. Он точно знал, что тот ребенок с жабой за пазухой был особенным. И что его ждет удивительная судьба. — Это было очень-очень давно. Нас познакомила императрица-мать. Я как раз прибыл в Петербург. Это был… восемнадцатый, кажется, год… Мишель поглядел на него очень внимательно и кивнул. Александр на долю секунды испытал укол вины, что хоть в мелочи, но все же соврал своему… кому? спутнику? компаньону? товарищу? Но чувство это быстро кануло — есть вещь, которые никому не говорят. — А что же вы? — спросил он. — Вы и Муравьев. Вы повстречались на службе? — На самом деле мы дальние родственники, — ответил Мишель. Александр не удержался и усмехнулся. Сложно было представить двух более непохожих людей, чем Бестужев и Муравьев. — Не смейтесь. Не по крови. По крови мы, конечно, не родня. Да и так-то седьмая вода на киселе. Я в родстве с его мачехой. — От такого родства порой и бежать не зазорно. Он точно не знал, но слухи по гостиным гуляли разные. Не было мира у Муравьевых в семье. — Да мы и узнали про это уже когда сдружились как следует, — сказал Мишель. — То для меня были черные дни. Одно за одним, потрясение не потрясении. Обо всем говорить и смысла нет, но жил я — словно из колодца на мир смотрел. Ничего не радовало. Жизнь — тоска сплошная, да и впереди никакого просвета. Я только перешел в Семеновский полк, еще не был офицером, меня сторонились, чувствовали, видно, что ни вино пить, ни по девицам бегать со мной не выйдет. — Сложно, право, представить вас в унынии, — признался Александр. — Мы не так долго знакомы, однако… — А в свои семнадцать был я на редкость меланхолическим чучелом, — посмеялся Мишель. — Ну да не об этом. Тут важно просто знать, что ни друзей, ни желания их завести у меня в ту пору не было. — И Муравьев… — Он удивительный в этом смысле. Никогда не может пройти мимо, если считает, что в силах помочь. Я поначалу не понимал его и даже думал, что это шутка. Злая, как издевка. Я тосковал, а Сережа ходил за мной и тормошил. «Как тебе то, Мишель? Как это? А бывал ли ты вот там-то?». Мне хотелось его прогнать, но только я открывал рот, и мысль, что он уйдет, становилась невыносимой. С ним легко было молчать, он не лез в душу, и вместе с тем я в любое время знал, что если нужна будет помощь — можно будет пойти на квартиру к Муравьевым. Он тогда квартировал вместе со старшим братом, и мы очень много времени проводили втроем. Сейчас я думаю, может, ему и самому было тогда в Петербурге неуютно? Так было не сказать, а он никогда не жаловался. — Значит, он вылечил вас от хандры. «Зажег те золотистые искорки, что так меня раздражают», — закончил про себя Александр. Впрочем, что уж тут, ему и самому Мишель с искорками нравился больше, чем без них. — Он первый показал мне, что я не один, — что-то было в этой фразе. Такое… что вроде и безобидное — и в то же время било наотмашь. — Этого хватило, как оказалось, чтобы жить дальше. — Что же случилась с вами? — задумчиво произнес Александр, совершенно не ожидая ответа. Что-что? Ясное дело, что тут могло случиться. Но Мишель все же ответил, и, озвученное вслух, очевидное стало только горше. — Я потерял человека, с которым переплетал руки.