У старшего есть один секрет.

***

В спальне тепло и уютно. Из распахнутого настежь окна доносятся привычные шумы ночного Роппонги. Этот район болен неизлечимой бессонницей, но нисколько не страдает от этого. Ему с лихвой хватает короткой передышки под утро понедельника или вторника, когда люди особенно загружены своими будничными делами. Он — будто речь взаправду о живом человеке — громко дышит и энергично двигается, пуская по своим капиллярам из залитых асфальтобетоном улиц рокот двигателей. Именно здесь чей-то пьяный смех мешается с клубной музыкой, стрёкотом цикад и шелестом ветра, и бессвязная в других краях какофония собирается в синхронный гул, мелодичный и родной настолько, что без него пусто совсем, дышать невозможно и даже бессмысленно. Сегодня ночью бессонницей сражён не только один из районов округа Минато. Ран тоже не может сомкнуть глаз, в нём тоже всё грохочет и переворачивается с ног на голову, хотя со стороны кажется, что он расслабленно лежит на постели, подставляя всего себя прохладным языкам летнего бриза и тупо ловит кайф с хорошей погоды. Да, любому неискушённому зрителю может показаться, что он просто отдыхает, но стоит всмотреться в его точёное лицо всего на секунду, чтобы осознать, что причина мурашек, обуявших жилистый торс и тонкие руки, кроется совсем не в этом. Она кроется в его младшем брате. Ран неотрывно наблюдает за тем, как размеренно вздымается грудь спящего рядом Риндо. Он жадно поглощает младшего взглядом, прикусывает и облизывает нижнюю губу, пока на улице звенят непринуждёные разговоры и взрываются выхлопные трубы тачек лихачей, гоняющих на запредельной скорости по трассам. Эхо вяло расползается по комнате, сквозняк лениво колышет занавески, что отдают позолотой, любезно брошенной с далёких фонарных столбов — всполохи мажут по безмятежному лицу младшего Хайтани, и сердце Рана каждый раз пропускает удар, когда короткие ресницы напротив едва уловимо подрагивают, а светлые брови деловито сводятся к переносице или наоборот удивлённо поднимаются выше — Риндо наверняка снится нечто очень интересное. Думать о чем-либо, кроме того, как тихо посапывает младший, получается с большим трудом. Лиловые радужки практически поглощены разросшимися до предела зрачками, они горят восхищением вперемешку со страстью и нежностью, ведь Ринни так безупречен сейчас, так невинен, что никто бы не подумал о той жестокости, которая таится в его крепких руках. Внутри Рана клокочет ревностная мысль — такого беззащитного брата он не позволит увидеть никому, кроме себя самого. Он — редкостный эгоист и собственник, он ненавидит саму мысль о том, что окружающее их двоих отребье может посягнуть на самое лучшее в этом мире. И единственное, что Ран хочет им неустанно демонстрировать — нестерпимый холод и безразличие, от которого фиолетовые бутоны колокольчиков во взгляде младшего за секунду покрываются изморозью и раскалываются на части. Потому что именно так Риндо смотрит на всех вокруг, кроме старшего брата. Пальцы Рана лихорадочно мечутся по простыням, жамкают их нелепо и стыдливо, словно помогают вести безмолвные рассуждения. Стоит ли ему прикоснуться? Стоит ли погладить хотя бы ключицы и шею? В подобных действиях нет ничего зазорного или постыдного, если бодрствуют оба, но можно ли дотронуться так, как максимально недопустимо? Их с Риндо чувства взаимны и сильны, и они далеко не такие простые, как наивно полагает местная гопота и знакомые девчонки. Они любят друг друга совсем не как братья, целуются и трахаются, как ненормальные. Иногда удивительно ласково, иногда грубо, до алых отметин в самых чувствительных местах. Бывает, что безудержно страстно и громко — стены от стонов ходуном ходят. Случается порой обратное — выражение их любви совсем тихое и интимное — сдавленные всхлипы теряются в подушках или в ладонях одного из Хайтани. Поэтому-то старшему и не страшно ничуть от того, что он хочет потрогать Риндо. Но стыдно. Ужасно стыдно — и без того тонкие губы сжимаются в бледную ниточку и паскудно дрожат, ведь ключевой момент этого безумного порыва заключается в том, что Ран не намерен прерывать отдых младшего своими ласками. У него есть один маленький секрет, преисполненный робостью, абсолютно нетипичной для такого человека, как он. Рана до одури возбуждает спящий Риндо. Он честно борется с этим недостатком, стараясь держать руки при себе. Максимум — на своём члене, если не получается свалиться в сон раньше брата, но собственные чудовищные бесхарактерность и слабость, проявляющиеся лишь в близости с младшим, вновь и вновь подбивают перейти допустимые границы. Провести пальцами ниже рельефного пресса, проскользнуть языком к члену, смочить его слюной и вобрать в себя до основания, а затем задыхаться от этой приятной тесноты в глотке — у Ринни, как назло, постоянно встаёт во сне. Сегодняшняя ночь, скорее всего, станет заключительным аккордом, после которого придётся признать очевидный проигрыш: нездоровые фантазии Рана вот-вот претворятся в жизнь — он стремительно теряет последние силы и проигрывает борьбу со своими развратными демонами, истекая смазкой и дрожа от напряжения. Чёрт, забери наконец его душу и развей стыд по ветру. Серьёзно, это полный аут. Почему Рану так не повезло с его наклонностями и фетишами? Почему он не мечтает увидеть братца в какой-нибудь эротичной одежде, купить секс-игрушки или испробовать ощущения во время секса где-нибудь в примерочной, например? Нет, он, безусловно, хочет и этого. Он хочет Риндо всегда и везде, особенно после драки, перепачканного в пыли и с мелкими ссадинами, чтобы зацеловать и зализать языком каждую царапину, утешить и отвлечь от боли, если тому всё-таки куда-нибудь прилетит. Но это вот нестерпимое, зудящее мощнейшей эрекцией желание хотя бы отсосать младшему, пока он так безмятежно спит. Блять. Оно сильнее любой силы воли. И Ран всё-таки надламывается, с громким треском под рёбрами и вихрями обжигающих спазмов ниже лобка крушит прежнюю непоколебимость, одним дерзким рывком водружая на алтарь своего эгоистичного грехопадения и стыд, и страх, и скупые муки совести. Да вообще плевать ему, что это вульгарно. Плевать, что неправильно — они с Риндо сами по себе равнодушны к понятиям нравственности и нормам морали, потому что у них есть собственные кодексы и догмы. И там всё равно отсутствует пункт про мастурбацию на спящего. Чёрт. Ран придвигается ближе, осторожно убирает блондинистые прядки с безмятежного лица, заглядывается на приоткрытые губы, осязая лишь взглядом вкус влаги по уголкам и засохшую кровь между мелких трещинок — Риндо любит кусать нижнюю, когда задумывается о чём-то. Хотя рот его всё равно безумно нежный, падкий на ласку и долгие поцелуи. Старший Хайтани приближается к мордашке брата непростительно близко, плавясь от чужого дыхания на коже. Оно горячее и сладкое, точно тот жасминовый чай, что пил младший перед сном. Одна рука твёрдо упирается в подушку рядом с головой Рина, пока его брат нервно ёрзает на простынях, стесняясь нависнуть сверху. Он непроизвольно облизывается — смять бы этот рот под давлением собственного так же жадно, как делает это обычно, но нельзя, иначе младший очнётся и сразу же поймёт, что происходит. Чахнущий под натиском возбуждения разум твердит со всей строгостью: «хорош уже наглеть». Ладно, тут и впрямь не поспоришь — старший Хайтани без того позволяет себе слишком многое сегодня. Ладонь тянется к натянутым до предела боксерам — Ран взбудораженно посапывает от предвкушения и напрягается внизу, прикусывая щёку, чтобы — не приведи случай, — не зашуметь. Кончики пальцев дразняще опускаются на сырую от смазки ткань. Да, Ран течёт, Ран сам себя дразнит и мучает, двигая член между средним и указательным, тянет в разные стороны, стимулируя себя сквозь бельё. Он морщится от болезненной истомы, тихо выдыхая сквозь зубы, запрокидывает голову назад, сглатывая накопившуюся во рту слюну, и его длинные косы из-за таких резких движений неожиданно соскальзывают со спины, грузно падая на татуированный торс. Ситуация патовая — кажется, что дыхание обоих замирает на мгновение, будто Риндо сейчас проснётся. Старший, не смея двинуться с места от сковавшего его волнения, затравленно глазеет на то, как тяжёлые колосья потихоньку сползают по чёрному крылу причудливой бабочки, вбитой иглами под кожу. Губы младшего соприкасаются с сонным причмокиванием, меж ними сетью тянется вязкая слюна. Они такие манящие, слегка припухлые, будто Риндо дуется на что-то. Желание зацеловать от этого становится в разы сильнее — у Рана лавандовые радужки искрятся от вожделения, он околдован братцем, безнадёжно влюблён. Младший Хайтани сонно вздыхает так, словно устал лежать в одном положении, ворочается, мурлыча нечто бессвязное себе под нос, и снова, на радость Рана, становится недвижимым и крышесносно беззащитным. Единственное, что сейчас останавливает старшего Хайтани от побега в ванную — опьяняющее понимание того, что он уже пошёл на риск и приступил к осуществлению задуманного. Нельзя теперь давать заднюю — от себя всё равно не убежишь. Этот пиздецки неудобно, но свободная ладонь, ранее давившая перья в подушке, аккуратно опускается на грудь — как же удачно сложилось, что младший сегодня решил поспать на спине. Мышцы у Риндо крепкие, хотя кожа на них — мягчайший бархат с ореолами затвердевших от сквозняка сосков. Пальцы завороженно пробивают себе дорогу ниже, неторопливо сдвигая тонкое покрывало, скрывающее тело брата — старший Хайтани тот ещё мазохист, он даже не глядит туда, чтобы мучиться подольше. Пусть он и юн, но уже прекрасно знает толк в том, как правильно изводить себя, чтобы ещё сильнее страдать от неподъёмной тяжести в области бёдер — он хочет скулить сквозь зубы и раздражённо закатывать глаза к полуприкрытым векам, изнывая от желания получить скорейшую разрядку. Достаточно лишь вспомнить, как Риндо стонет и ругается отборным матом, пока насаживается на его член или наоборот грубо вбивается внутрь Рана, раскачивая массивными бёдрами, и последний уже готов обласкать языком каждый миллиметр на теле младшего. Оставить свежие следы всюду, до куда сможет добраться. Прокусить шею до крови. Задержаться на сосках, терзая их зубами и языком. И напоследок перейти к самому желанному — члену. Согревать его глоткой неторопливо и тихо, помогать себе рукой, блуждая от своего паха к яйцам младшего и обратно. И гортанно мычать от нехватки воздуха, пуская вибрацию по толстой плоти, которая едва помещается в рот. Мысль о том, что его Ринни может непроизвольно кончить во сне убивает в старшем последние крупицы благоразумия. Он нетерпеливо дёргает резинку своих боксеров вниз, сразу на бёдра. Сдерживаться нереально — пульс Рана угасает полностью, чтобы спустя секунду забиться на запредельных частотах и сконцентрироваться в пучок оголённых нервов между ног. Контрастно холодная ладонь импульсивно обхватывает сразу всю длину, совершает на пробу несколько ритмичных движений, согреваясь и закипая от собственной раскалённой плоти. Предэкулята выделяется настолько много, что воздух между подушечками и вздувшимися венами воспроизводит тихие хлюпающие звуки, неслышные почти — Ран сегодня более чем осторожен. Он беспорядочно лижет свои зубы и дёсны, рвано выдыхает, приопуская веки, и всё-таки разрешает себе взглянуть на тело Риндо. Бледная кожа буквально светится в огнях ночного Роппонги, беспощадно манит к себе, издевательски подстёгивая старшего Хайтани приступить к самому интересному и порочному. Последний бездумно послушен — быстро опускает вторую руку ниже рельефного живота, очерчивает напоследок кистью шероховатые узоры на крыле бабочки, сбрасывая остатки настоебавшей ткани в сторону. Младший любит спать обнажённым, и это сводит с ума — Ран теряется, захлёбываясь возбуждением, ведь у Рина снова стоит член. Наверное, старший когда-нибудь спросит, что же такое видит во снах его юный братец, потому что такую картину приходится наблюдать регулярно. Его мелко трясёт и он, пытаясь хоть немного успокоиться, неосознанно сжимает себя в кольцо у основания, но всё же пропускает короткий стон. Внутренние стороны бёдер у Риндо чересчур плавные, без грамма лишнего — всюду сплошные мышцы, упругие и гибкие. Их хочется трогать. Сжимать до синяков. Но в особенности хочется шлёпать — они охуенно звонкие, если вбиваться быстро и часто. Взгляд Рана опьяневший, подёрнутый мутью от похоти, затмившей вообще всё. Его изящное тело напряжено, опутано невидимыми верёвками — они вяжут внутри и снаружи новые узлы и дёргают точно за нужные ниточки, вынуждая встать на колени перед младшим братом. Кольцо медленно размыкается — вместо этого тонкие пальцы старшего заходят на новый круг, оглаживают головку, размазывая капли свежей смазки, и снова принимаются надрачивать, пока глаза Рана неотрывно пожирают собой расслабленное тело Ринни, беспорядочно блуждают по острым углам парной татуировки — бабочка-медведка смотрит почти осуждающе, и старший скалится ей безумно, гладит её крыло с язвительной мягкостью, шумно сопя ноздрями. Он двигает рукой то беспощадно быстро, то напротив — практически останавливается, чтобы удовольствие от оргазма было сильнее. На улице вновь грохочет музыка и рычат моторы. Ран рычит синхронно с ними, представляя, как целует губы Риндо, посасывая их и властно оттягивая на себя. Дёргает кадыком, сглатывая вязкую слюну, чтобы было удобнее задерживать дыхание. Причмокивает губами при новом вдохе — уже настолько наплевать, услышат его или нет, что даже короткие минуты тишины Роппонги перед новым раскатом звуков не сокращают постанывания старшего. Он одними губами произносит имя братца, резко наклоняясь, и припадает губами к его полустоячему члену, умоляя себя перетерпеть и не наделать глупостей. Касается совсем легко, щекочет свои губы о плоть — во взгляде мольба неизвестно кому. Разрядка уже близится, бьёт по вискам и конечностям волнами удовольствия. Жарко. Ран думает только об одном. О Риндо. О теле Риндо. О губах Риндо. О члене Риндо. По ушам бьёт удивлённый свист. — Нихера себе у тебя развлечения, братец, — доносится внезапно чётко и громко над головой, дополняя предыдущий звук. Старший Хайтани резко вскидывается, испуганно отшатываясь назад. По спине пробегает холодок, когда широко распахнутые глаза с ошарашенными лиловыми радужками встречаются с нездоровым блеском бутонов колокольчиков. Застали врасплох. В самом разгаре. Блять. Конечно, опасения такие были, и они были вполне обоснованы, но излишняя самоуверенность Рана в том, что он всё делает правильно, испортила как раз буквально всё. — …Риндо, это не то, что ты подумал, — виновато оправдывается старший Хайтани, опуская вниз потяжелевшую от грузных мыслей голову — не хочет пересекаться глазами во время серьёзного разговора, который им однозначно предстоит провести. — Нет, я, догадывался, что ты у меня тот ещё псих, но это… — он слышит, как младший тяжело вздыхает, прерываясь на половине предложения. — Не, это реально, блять, чересчур. С каких пор? И какого хера ты теперь тушуешься? — в едва поломавшемся голосе слышен праведный гнев. Пристыженный Ран отлично знает, что его слова сейчас не имеют веса. — Я… — растерянно начинает он, потому что действительно не предполагает даже, что может его хоть немного оправдать. — Что «я»? — перебивает младший — ему сходит с рук любой каприз и колкость, просто от того, что он — Риндо. Аргумент для других идиотский, но для Рана Хайтани — самый весомый. — «Я дрочу на тебя, пока ты спишь, прости пожалуйста?» «Я виноват, братик?» — Старший чувствует, как рядом с ним проминается матрас, а угрожающий голос раздаётся слишком близко. — С какого хрена, спрашивается, ты это вытворяешь? — Ты перегибаешь. — Да? А я на все сто уверен, что всё по делу говорю, — крепкие руки Рина неожиданно хватают старшего за косы и властно тянут вниз. — Соси дальше, Ран, раз тебе это нравится. Соси и не выёбывайся, потому что ты накосячил. — Блять… Риндо, — уже по-другому произносит парень, чувствуя у себя на щеке горячий член брата. — Ты зол на меня? — Ран поворачивает голову так, чтобы касаться его ртом, слизывает вязкие солёные капли и легко целует, просяще глядя вверх. — Нет, я в бешенстве, — дерзко бросают в ответ и давят на макушку. — Открой ротик, братец, и заглоти его полностью. Тогда, может быть, я перестану обижаться. Эти нездоровые блики меж коротких светлых ресниц означают лишь одно — сегодня очередь младшего отдавать приказы, и Ран, который реально натворил делов, не может ослушаться. Он проходится кончиком языка по головке, жмурясь от вожделения — Риндо очень вкусный. Обхватывает её плотным кольцом из губ, обильно смачивая слюной, особое внимание уделяет уздечке, и всё пялится вверх, как ненормальный — лишь бы каждую эмоцию на лице брата уловить и понять, как лучше двигаться. — Бери глубже, — читая его мысли, рыкает младший, и впивается пальцами в затылок, грубо задавая темп. Старший прекрасно чувствует, как сызнова твердеет и наливается кровью сам, гортанно урчит, пропуская взведённый член Риндо дальше. Вылизывает языком старательно, быстро и часто, в точности под такт толчков, вслушиваясь в сдавленное сопение сверху. — …Не стесняйся, у тебя же нет совести, — торопливо говорит младший Хайтани, вплетая руку в его волосы. — Оттрахай меня своим ртом, давай же. Эти слова мгновенно доводят старшего до экстаза. Плоть у Ринни настолько объёмная, что Рану не хватает воздуха на то, чтобы держать марку и ритмично двигать макушкой, но он честно старается сделать всё в лучшем виде. Он сосёт так, что губ не чувствует, чтобы Риндо было горячее и теснее. Головка вдалбвливается в заднюю стенку глотки, не давая делать полноценные вдохи, и это пиздато, потому что старший Хайтани обожает так задыхаться. Он готов многое отдать за то, чтобы его Ринни был ещё грубее, но последний сам решает, где должна находиться точка его кипения. — Да, так, продолжай, — младший Хайтани качает головой, пытаясь убрать со лба прилипшие пряди — руки заняты. Раздражённо цокает, когда это не получается сделать. Он всё же стряхивает их рукой, а затем возвращает её на место и выгибает шею, чтобы взглянуть в слезящиеся глаза Рана: — Что, нравится сосать мой член, а? Ему в ответ лишь мычат, причмокивая от упоения. И эти звуки показывают всю страсть, весь запал, которого у старшего всегда в переизбытке. Челюсть немеет от частых толчков Риндо — тот нетерпелив и быстро подключается к действу сам, помогая бёдрами. По подбородку Рана тонкими струйками стекает слюна, капает на тыльные стороны ладоней, исступлённо сминающих сырое постельное, и булькающему носом Хайтани старшему дурно от мысли, что младший тонет в неге, вызванной лишь одним его ртом. Он напряжён, солёный предэкулят слегка горчит — близится оргазм; Ран ускоряется, чтобы… — Сука, — внезапно вздрагивает Риндо и тянет за косы, насильно отрывая брата от себя. — Ты же одним отсосом не отделаешься, в курсе? — В курсе, малыш, — голодно облизывается Ран и тянется за заслуженным поцелуем. Он получает пленящую своей чувственностью отдачу — младший Хайтани тоже любит целоваться, дразнить раздражённое после минета нёбо и сплетаться с языком братца. Сильные руки Рина дёргают косы, то наматывая их на кулаки, то отпуская и почти нежно поглаживая — ох, он безумный поклонник ухоженных волос старшего. Его излюбленное занятие, если речь не о сексе — сначала заплести, зарываясь в них носом, после — распутать и навести беспорядок, потому что растрёпанный Ран — верх блаженства и своеобразной эстетики младшего. Он готов хоть всю жизнь касаться их, перебирать пальцами, вдыхать их запах, мечтательно утопая среди идеально ровных шелковистых нитей. Внизу становится неожиданно тепло — Риндо, улыбаясь в поцелуй, жёстко обхватывает ладонью член старшего, водит по нему вверх-вниз, растягивая удовольствие. Присоединяется своим, трётся мокрой головкой, и углубляет поцелуй до невозможного, давая брату возможность ловить каждый его вдох и стон. Прижимается вплотную всем своим сильным телом — Ран млеет, Ран подчиняется, подаваясь навстречу. Обнимает щёки ладонями, ластится сам, развязно постанывая, ведь его Ринни становится противоречиво ласковым, прихватывает губы снова и снова, постепенно снижая давление, и неохотно разрывает связь, тяжело дыша: — Ну, как? — Превосходно, — ехидно скалится старший Хайтани, продолжая искать иные точки соприкосновения — теперь уже ниже уровня талии. — Тогда тебе стоит поучиться у меня, — пропускает гаденький смешок младший и под возмущённые восклицания Рана валит того на постель, подминая под себя. За окном, тем временем, кто-то врубает навязчивую музыку. Она не настолько громкая, чтобы помешать братьям, но так удобно вписывается в ту атмосферу, что царит между ними, что оба оборачиваются в сторону её источника на пару секунд, а затем недоумённо глядят друг на друга, хитро улыбаясь. Кажется, между их лиловыми радужками рождается вспышка чего-то более изощрённого, чем было прежде. — …В смысле «поучиться», мелочь? — шутливо обижается Ран, выгибаясь в пояснице, и одурманенно пялится на то, как младший, пристраиваясь между бёдер, умело расправляется с его бельём. — Ну, ты всегда не дотягиваешь немного, даже грустно бывает, — продолжает насмехаться Риндо, шаря руками по торсу брата. — Опыта у тебя маловато. — Да ладно? — бестолково оспаривает высказанное ему мнение старший Хайтани, обнимая брата за шею. — А как же… Ах… Развивать тему он не собирается, прерываясь на долгий стон. И вообще, ему давно пора заткнуться, потому что Ринни вместо пустой болтовни находит занятие поинтереснее — припадает ртом к покрытой испариной шее; зубами кусает напряжённую ярёмную вену и тут же зализывает место укуса горячим языком, вызывая беспощадные мурашки по всему телу. Ран всхлипывает, подставляясь последующим звериным терзаниям — его младший брат никогда не останавливается на одном, он ненасытен. Вгрызается снова и снова, пытается тут же залечить, извиняясь более ласковыми прикосновениями — его шероховатый язык чертовски, блять, мокрый. Он хаотично блуждает по шее, ключицам, плечам, пока сквозняк холодит обласканную кожу. Старший Хайтани нервно кусает верхнюю губу, растворяясь в сильных руках брата, не щадящих талию и бёдра — подушечки пальцев у Рина невероятно грубы и властны, и это заводит. — …Продолжай, — Ран судорожно выдыхает ему в плечо, вяло прикусывает пылающую кожу, вбирая её в себя до крови. Бросает эдакий вызов — кто громче подаст голос, тот и проиграет, хотя призовые места никому нахуй не нужны — награда у братьев всегда будет общая. Старший Хайтани слизывает соль с шеи, спускается к груди, мелко покусывая тёмный сосок, и Риндо тут же улетает в аутсайдеры — он совершенно не умеет держать язык за зубами: — Ран… Ах… — …А говоришь, что это у меня опыта не хватает, братик, — старший Хайтани рывком валит тяжёлого младшего на спину и садится между его бёдер. — Ты уже истёк весь, — мелодично воркует он, поглаживая сочащуюся влагой головку кончиками пальцев. — …И даже чуть не кончил, пока я тебе сосал, — эротично шепчет он на ухо, намеренно задевая губами хрящик. Затем легко прихватывает его, опаляя своим горячим дыханием, и принимается стимулировать член брата, зажимая его тремя пальцами — четвертый остаётся на головке, мучая уретру. Свободная рука по памяти обводит линии парной татуировки, щекочет содрогающийся живот. Мило. Вроде Риндо грозный такой был, а теперь доведён до крайности. Он мечется по постели отчаянно, раздвигая ноги пошире и обнимает худую спину, цепляясь ногтями за выступающие лопатки. — Вставь в меня свои ебучие пальцы и выеби ими, — голос у младшего быстро хрипнет, когда он возбуждается, становится до дури вульгарным. Ран радостно улыбается ему в шею — вот же мелкий негодник. — …Вау, да ты сегодня слабенький совсем, — насмешливо тянет он, оглаживая вход подушечками среднего и указательного. — Куда ты там смазку бросил? Или ты хочешь пожёстче? — Ран краем глаза замечает красноречивый румянец на округлых щеках и прижимает фаланги к расслабленным мышцам, налаживая их с нажимом. Ринни, почувствовав на себе этот испытующий взгляд, тут же прячет лицо за волосами и утыкается носом в подушку, раздражённо вздыхая. — …Справа от моей головы глянь, дебил, — торопливо выпаливает он на одном дыхании, толкаясь в ласкающую его ладонь. — Где она ещё может быть? Ран закатывает глаза на свежие оскорбления — его брат всегда такой забавный, когда злится и смущается одновременно. Что бы он там ни болтал — расширенные до отказа зрачки и пересохшие губы, которые он лихорадочно облизывает, всё равно выдают всю правду. И она заключается в том, что младший любит не только член брата. Ещё и пальцы, которые проникают в него до костяшек. И язык тоже, особенно если совместить с фалангами. На самом деле, его братец обожает в принципе всё, что связано с Раном, потому что просит он много разного и охуеть как часто, и эта его черта чертовски нравится. Даже сейчас Рин сжимается и подрагивает внизу, требуя, чтобы его немедленно раскрыли. — Так не терпится? — старший Хайтани перестаёт дразнить Риндо между ягодиц. Забирается рукой под подушку и сразу же нашаривает искомый тюбик. — Тебя немного не туда несёт, малыш, — усмехается Ран, выдавливая скользкую массу себе на пальцы, но ловит ушами тихое и обиженное «Ты — мудак». Не, ему не обидно слышать всё больше гадостей от брата, но строптивый характер берёт своё — парень меняется в лице, артистично оскорбляясь, и отстраняется: — Если мудак, то обойдёшься без меня, правильно? — Ран… Вставь, — затравленно пялится на него Риндо и снова ёрзает на месте, метая пылкий взгляд от торса брата к своему члену, по которому неторопливо проходится другая ладонь, которую никто, как назло, убирать не стал. — Иначе я… — Обойдёшься, говорю, — снова скалится старший Хайтани, заводя блестящие от смазки пальцы за свою спину. Он достаточно растянут для того, чтобы впустить в себя сразу два, и достаточно возбуждён, чтобы, едва пройдясь по самой чувствительной точке, непростительно громко простонать имя младшего, глядя в его лиловые глаза из-под полуопущенных век. — Риндо… Ах… — слащаво тянет он, проталкивая фаланги глубже и едва не смеётся, замечая, как ошарашенно вытягивается лицо парня. — Они могли бы быть внутри тебя, — Ран эротично качает бёдрами, насаживаясь на них дальше. — Твой брат ненормальный, да? — Мой брат — самый лучший человек на свете, — саркастично произносит младший, смыкая пальцы на собственном члене ради недолгой игры в поддавки. — Х-ха… Почему же? — лихорадочно лижет нижнюю губу Ран. Музыка за окном будто становится громче — Роппонги входит в свою самую активную стадию. — Он дрочит на меня, пока я сплю, — ровные зубы Риндо опасно блестят, пока он сам совершает размашистые движения рукой. — М-м-м, а ещё? — завороженный взгляд старшего теперь прикован к чужому члену. Толстому и большому. Внутри самого Рана нестерпимо горячо и тесно; внутри из-за смазки очень скользко, а он думает только про то, как же мало ему собственных пальцев. — …А ещё он в край поехавший, потому что ему нихрена не стыдно трахать самого себя при мне, — резонно добавляет Хайтани младший и задиристо показывает язык. — Но ты же знаешь, Ринни? — старший разводит ноги шире, так, чтобы мышцы ныли от боли, потому что ощущения из-за этого становятся в разы острее. — Знаю «что»? То, что ему нужен Риндо внутри. Так, чтобы до отказа оказаться заполненным им. Кричать его имя, ощущать в себе всю длину, слышать, как пошло хлопают чужие яйца о его бёдра. — То, как я люблю твой член, — почти нараспев произносит старший, наблюдая за темпом, с которым брат мастурбирует себе, и подстраивается под него, представляя на месте пальцев совсем другое. — Ты же сейчас допрыгаешься. — На тебе? Второй секрет старшего Хайтани — он любит быть снизу чуть ли не больше, чем сверху, потому что трахающий его Ринни выглядит бесподобно и прекрасно знает, как сделать приятно настолько, что у Рана ещё долго будут трястись ноги. — …Скоро ещё будешь молить меня о пощаде, — подрывается с постели Риндо и заваливает брата, дёрнув за бёдра, расставленные неприлично широко. Тот едва успевает вытащить пальцы прежде, чем его колени упрутся в матрас по обе стороны от головы и придавят руки. Ладони младшего мнут нежную кожу на внутренней стороне ляжек до синяков — он в край озверел. И как же это возбуждает. Бутоны колокольчиков мечутся, как при урагане, пока Риндо — какой же он тяжёлый, Боже, Ран готов душу продать за то, чтобы чувствовать его вес на себе, — зажимает его бёдра под своими и щедро льёт смазку себе на член. — Я думаю, ты хорошо поиграл с собой, — старший чувствует, как брата мелко потряхивает, когда он приставляет головку ко входу, влажно потирается, немного проникая внутрь — Ран специально расслабляется, чтобы чувствовать, как по нему скользит горячая плоть, как она растягивает и дразнит мышцы, распаляя обоих пуще прежнего. Риндо входит одним резким толчком сразу наполовину и выжидающе смотрит в глаза брату — беспокоится всегда, даже если сам на пределе и еле держит себя в руках. Ран вздрагивает от мысли, как бережно заполняют пустоту внутри него и инстинктивно сжимается, чтобы ощущать как можно ярче, насколько это охуенно. Он рвано выдыхает, не скрывая улыбки, и прижимается к младшему, обвивая предплечьями крепкую шею. — …Давай, — коротко кивает Ран, намекая на то, что пора продолжать. — Ох, ты реально не знаешь, на что подписался, — рычит младший Хайтани, проникая глубже — уже до основания, — и сдвигает руки выше — перехватывает голени поудобнее для обоих, но по-прежнему держится крепко — не шелохнуться. Он якобы случайно задевает простату, давит на неё головкой — поза раскрытая и натянутая. Старший Хайтани не сдерживает эмоции — вскрикивает, покрываясь мурашками, которые покалывают взмокшие ладони Риндо, ухватившего брата под внутреннюю сторону колен. Хайтани младший снова замирает и заглядывается невольно на приоткрытые в немом стоне губы, жадно слизывает слюну, блестящую на них, чувствует щекой судорожное дыхание. Околдованный такой восхитительно эротичной картиной, он немного вытягивается навстречу и коротко целует уголок рта. Так ласково и чувственно, что Ран невольно дёргает головой и пытается углубить поцелуй, но его брат увиливает от этого и отстраняется. Теперь он чертит зрачками дорогу по линиям татуировок, дышит нервно, будто чертовски голоден. Плечи натянуты, под ними в слабом ночном свете перекатываются упругие мышцы — не зря Ринни каждый день тренируется. Разомлевшему после предварительных ласк и мастурбации Рану кажется, что член Риндо внутри него сейчас становится ещё больше, чем был до этого — во время минета. Ясный, горящий от возбуждения взор младшего Хайтани мажет по обездвиженному брату, внезапно помутняется на секунду. Рот Ринни растягивается в неоднозначной усмешке. — Эй, что такое? — замечает её старший Хайтани, вопросительно вскидывая подбородок. — Ничего. Мне просто очень уютно в тебе и мягко, — с готовностью отвечают ему и слегка виляют бёдрами, расширяя тугие стенки. — Ах… Знаешь, насколько сильно я люблю тебя? — прищур слишком лукавый, чтобы не распознать подвох в этом вопросе. Но у Рана, напряжённого до предельных значений, после пересечения коих остаётся только выйти из строя; у Рана, мышцы и связки которого беспощадно ноют, и член стоит колом, нет другого выхода, кроме как сдавленно охнуть, когда брат снова сделает круговое движение бёдрами, и просвистеть нелепое и очевидное: — Насколько? — …Настолько, что даже не хочу двигаться, — издевательски мурлычет Риндо, нежно поглаживая пальцами тонкие голени старшего. — В тебе слишком классно, Ран. Может, похуй на секс, м? У тебя задница пиздец какая узкая, у меня даже голова кружится от мысли о том, что я чувствую твой пульс членом, — лихорадочно бормочет тот, и огоньки в его глазах — блики от фонарей и бесконечные поля цветов, — демонстрируют, как ему хорошо. Ран даже завидует, что младший кайфует, потому что он сам — не особо. Он старше, а это означает, что и потребности у него более обширные. Для удовольствия необходима стимуляция. Разрядка. Всё равно ощущений будет недостаточно, даже если сжиматься. А Риндо жуть какой красивый, такой тёплый. Он очень глубоко. Возбуждение накатывает новыми волнами жара по телу синхронно с треклятыми басами с улицы и быстрым сердцебиением брата, которое отдаёт в его толстый, мать его, член. Рану кажется, что пульс у них полностью синхронный. Из-за запредельного желания быть выебанным ноет всё тело, ноги вздрагивают под натиском кистей младшего брата. Разумеется, Хайтани старший в курсе, для чего это всё делается — малыш Ринни хочет его подразнить, — но это не умаляет стенаний, выраженных в безумном желании ругаться и извиваться под ним, как змея. Скорее наоборот — осознание того, что им командуют, распаляет только больше, чтобы сделать что-нибудь эдакое. Нарушить правила. Да, Ран решается проявить своеволие — тянется руками к своему члену, твёрдая головка которого упирается в живот и мажет по нему липкую смазку, хотя применение ей можно найти и получше. И он почти успевает коснуться. Почти. Реакция у младшего отменная. Сильные пальцы перехватывают тонкие запястья нетерпеливого братца и заводят их над головой. Теперь его бёдра прижимают к матрасу колени, и чёрт, это божественно. Ран всегда дерётся с телескопкой, а Риндо — руками. И эти самые руки со шрамами на костяшках сейчас держат его со свойственной им грубой нежностью. Ладони покрыты мозолями от тренировок, они шероховатые. Старший шумно сглатывает ком в горле и просяще скулит, не смея произнести другого звука. — Что делать, если мой брат — извращенец? — Рин задаёт ему риторический вопрос, и напрягает пресс, следом за которым вздрагивает его член. — Риндо, — интонация у Рана такая жалобная и угрожающая одновременно, что младшему становится смешно. Ему нравится чувствовать свою власть над братом. Ведь Риндо — наравне с ним — и садист, и мазохист в одном лице. Он сам мучается не меньше старшего, он с трудом сохраняет самообладание, но заставлять брата умолять и хныкать под ним… — Попробуй уломать меня, — подмигивает он и снова напрягает член. — Трахни меня, Ринни, — в таких щекотливых ситуациях Рану бессмысленно даже думать о том, чтобы противиться и выпендриваться. — Слишком просто, — томно шепчет младший на ухо брату. Облизывает серьгу, опаляя дыханием мокрую мочку. — Громче и жалобнее, давай, — откровенно издевается он, спускаясь с поцелуями к шее. — Скажи мне, чего ты хочешь и как? — Умоляю, выеби меня, — почти воет старший, концентрируясь на дыхании и касаниях губ, закрывает глаза и говорит совсем по-взрослому: — Я хочу, чтобы ты втрахал меня в эту чёртову кровать, сломай её нахер — я не расстроюсь. Твой член просто божественный. И ради Будды, блять, или ещё кого, сделай так, чтобы я даже подняться не смог. Я знаю, ты способен на это. Глаза Риндо мгновенно загораются синим пламенем. Он даже не пытается ляпнуть что-нибудь напоследок или похвалить брата за честность. Его руки возвращаются в исходное положение — на икры, гладят напряжённые мышцы, успокаивая их, затем с силой сминают. И он начинает двигаться. Только вот Рану чудится, что его снова будут пытать. Он с сожалением сопит, когда член почти полностью выходит, оставляя после себя зудящее ощущение пустоты, вяжущее узлы внизу живота. — Стой, не надо, — скулит старший на непривычно высоких нотах, чувствуя, что Риндо снова замирает и смеётся, упираясь лбом в его ключицу. Освобождённые из мощной хватки запястья болят сильнее из-за того, что кисти инстинктивно пытаются удержать Риндо хотя бы за спину. Они вгрызаются ногтями над лопатками, беспощадно царапая, но младшему, кажется, на боль наплевать. Старший Хайтани разочарованно стонет сквозь зубы — он только добился того, чтобы они продолжили, так зачем же прерываться? Он мечется по постели так, как только может делать это человек, которого зажали со всех сторон. Отчаянно пытается податься наверх бёдрами, чтобы твёрдая плоть вошла хоть немного глубже. Но сил хватает только на то, чтобы потереться щекой о скулу, боднуть легко, заставив обратить на себя внимание, и вовлечь младшего брата в пылкий поцелуй. Их языки сплетаются, Риндо охотно делится слюной со старшим братом, рычит ему в рот, по-собственнически жадно прихватывая губы — будто они целуются в первый и последний раз. Он не хочет отпускать, он не даёт дышать — Ран громко стонет ему в горло, когда Риндо всё же решает сжалиться и начинает двигаться. Он набирает темп стремительно, при каждом толчке задевает простату — младшему известно, какой брать угол. — А-ах… Глубже! — вскрикивает старший Хайтани, разрывая поцелуй, и откидывает голову на подушку, отчаянно хватаясь за перину пальцами. — Ты прямо как течная сучка, — прочищает горло Рин и ластится к соскам брата. Приходится слегка замедлиться — так удобнее ласкать грудь. Острые зубы почти не касаются тёмных бусин — Риндо ублажает их языком, размеренно посасывая и, слыша протяжные стоны Рана, воодушевленно мурчит в ответ. Вбивается более плавно и размашисто, растягивая их с братом удовольствие, затрагивает собой самую чувствительную точку. Старший Хайтани бездумно стонет его имя, беспорядочно гладит по волосам и шее, обнимает и царапает плечи и спину. Трогает парную татуировку в месте, где находятся орхидеи, сминает упругую кожу. Ему ужасно горячо, он чувствует всего Риндо в себе. И на себе тоже — он весь покрыт испариной от возбуждения, он жаркий, скользкий. Ран слышит его короткие стоны, впитывает их грудью и шеей, обласкивает слух. Широкая дорожка из слюны между сосками постепенно испаряется под потоком воздуха из окна, и Рану безумно кайфово на контрасте. — Быстрее, — просит он, не узнавая своего голоса. Однако Риндо узнаёт и соглашается. Дёргает его за ноги, забрасывая их к себе на плечи и снова ускоряется. Звонкие шлепки кожи о кожу заполняют спальню, заглушают музыку, мешаются с их обоюдными стонами, полными наслаждения. У старшего окончательно срывает крышу от того, какие чувственные поцелуи дарит его ногам Риндо. Он нежно и чувственно извиняется за каждый синяк, но толкается так быстро, равномерно и жёстко. Их, таких молодых и влюблённых, уносит куда-то нереально далеко — кровать и впрямь начинает поскрипывать от давления двух тел. Клубок нервов внизу закипает — у Рана сводит абсолютно всё, он обхватывает растянутыми мышцами член Риндо так крепко, как только может, стонет во весь голос, умоляя не останавливаться. Пальцы на ногах судорожно дёргаются — старший Хайтани сейчас готов потерять сознание. Дыхание сбивается, сердце заходится в сумасшедшем ритме, а последние стоны срывают старшему голосовые связки. — Люблю тебя, — хрипло говорит Ран и прикусывает губу, задыхаясь от нехватки и одновременного переизбытка ощущений. — …Кончи в меня, прошу, — из последних сил добавляет он и сжимает свои соски пальцами. В глазах темнеет, его всего накрывает волной из удовольствия — Риндо всё ближе к завершающим толчкам. Он громко и часто постанывает, пальцы исступлённо гладят острые колени Рана. — Рин, я сейчас… — шелестит сухими губами Хайтани старший, эротично открывая рот. И младший, неотрывно наблюдая за каждой мимической морщинкой на лице брата, сгорает сам и тянет Рана за собой. Последний не выдерживает, с долгим стоном изливаясь себе на живот. Тёплая сперма стекает ниже, блестит на татуировке, и её мгновенно накрывает ладонь Риндо, удовлетворённо собирает пальцами вязкие капли, чтобы он через мгновение слизал их языком, жмурясь от наслаждения. — …Я тоже люблю тебя, — лихорадочно выпаливает Риндо. — Всего тебя люблю, Ран, — он прижимается вплотную бёдрами и послушно изливается внутрь брата, оставляя последний звук в виде засоса на внутренней стороне бедра. Он обессиленно опускается на торс старшего Хайтани, но выходить из его дурманящей тесноты не спешит. Напротив, он только крепче льнёт, устраиваясь поудобнее на худой груди, и слушает сбитое сердцебиение. Немного полежав так, водружает свой подбородок на любезно подставленную ему ладонь, расслабленно гладит пальцами растрёпанные колосья кос. Из-за него растрёпанные — клокочет внутри гордость. Риндо смотрит опьянённо в глаза старшего брата, будто взаправду пьян; или будто бутоны фиолетовых колольчиков, доселе качавшиеся на ураганном ветру, оказались, наконец, в полном штиле, умиротворённом таком, безопасном. Родном. Ран сонно обнимает брата одной рукой, кончиками пальцев рисуя узоры на его татуированном предплечье, второй, в которую упирался подбородок, приподнимает мордашку Риндо и благодарно целует в нос, несмотря на то, что Хайтани старшему сейчас чисто физически даже дышать тяжело — учащенный пульс стучит в висках, а по глазам до сих пор бегают электрические заряды в тон цвету радужек напротив. Про ноги и руки лучше молчать — он вымотан весь. Полностью. И это, пожалуй, именно то, чего он хотел весь вечер. — …Тебе понравилось? — спустя какое-то время решается спросить Риндо, глазеет на безмятежный лик брата, в котором читается лишь одна эмоция, та самая, ради которой он готов умереть — безграничная любовь. — Конечно, мне всегда всё нравится, — мягко улыбается ему Ран, чувствуя, как член внутри него снова твердеет, и млеет из-за возбуждающей мысли о том, что сейчас вместо смазки можно использовать сперму младшего. — А что, хочешь на второй заход? — Если ты не против? — Ринни с восхищением заглядывается на старшего, снимая резинки с кос — опять хочет их расплести и расчесать. — Только давай без твоих ролевух про то, как я сплю, а? Я едва не заржал, пока слушал, как ты копошишься на кровати, — неожиданно заливается смехом он, но быстро успокаивается и выдыхает, сжав губы в трубочку: — Нет, ну придумал же. Притворись, мол, что спишь, я тут пока то, пока сё… — Блять, мог бы этого не говорить. Старший уязвлённо фыркает, собираясь вспомнить историю про то, как Ринни выпрашивал отшлёпать его телескопкой — и выпросил таки, — но не успевает, потому что его вовлекают в следущий поцелуй. — Ран, может, осилишь трахнуть меня в душе? — едва оторвавшись от губ брата, с надеждой вопрошает младший.