Танатос

Нана сонно шарит рукой по пустому месту рядом с собой, подтягивает одеяло до самого носа и прячет в нем зевок. Мутный взгляд находит фигуру Итачи у окна, широкие плечи и смуглая кожа притягивают глаз. Нана подпирает голову ладошкой и молча наблюдает за тем, как перекатываются мышцы под кожей, пока Учиха расправляет шторы и открывает окно, чтобы впустить в комнату свежий утренний воздух. Рассвет только-только наступает, утренняя дымка клубится по земле. Нана отводит глаза в сторону, когда Итачи оборачивается и мимолетом встречается с ней взглядом.        — Разбудил? — он снова получает отрицательный ответ на этот вопрос. Нана укутывается в тонкое одеяло, шлепает босыми ногами по холодному полу, становится рядом с ним, позволяя свежему воздуху избавиться от остатков сна. Нагое тело, даже укутанное в одеяло, покрывается мурашками. Нана льнет к груди Итачи, когда тот мягко обнимает ее за плечи. Такой теплый и родной, что хочется плакать.        — Хочешь принять ванну? — Итачи заправляет прядь рыжих волос за ухо и разглядывает все еще сонную Нану сверху вниз.        — Вместе? — бормочет в ответ, отводя взгляд в сторону, пряча собственное смущение. Итачи едва касается теплой щеки Наны, отвечает согласием и скрывается за дверью, снова набирая ванну. Мыслей много, но ничего больше ему не кажется неправильным. Все так, как и должно было быть. Нане будет больно в любом случае — проведи они эту ночь вместе или нет. Ей всегда будет больно, потому что он сделал свой выбор и ей не удалось этого изменить. Боль вечный спутник таких, как Нана. Итачи прикрывает глаза, медленно опускаясь в теплую воду, а в горле начинает першить от избыточной влаги в воздухе. Нана шуршит своим одеялом, мысленно благодарит Итачи за то, что тот не смущает ее взглядом, топчется на месте несколько секунд, но все же залазит в тесную ванную. Итачи укладывает ее себе грудь, чувствуя полное единение души и тела.        — Тоору бы, наверное, не удивился, — с тихим смешком замечает Нана, переплетая свои ноги с ногами Учиха. — Он всегда знал, как я к тебе относилась и не упускал возможности этим воспользоваться. Итачи прикрывает глаза и откидывает голову на прохладный бортик ванной, контраст температур помогает не пуститься в длительные размышления. Голос Наны приятный, мелодичный, а смех напоминает ему о ранней осени. Такой когда начинает цвести ликорис, а за ним и клены. Волосы у нее точно такие же, красные с каким-то невероятным оттенком, напоминающим о закатном солнце в последние дни сентября.        — Ты тоскуешь по прошлому, — Итачи не спрашивает, просто констатирует факт, такой очевидный, что даже произносит вслух кажется бессмысленно.        — У меня больше ничего нет, кроме прошлого, — тихо вторит ему Нана. Она поворачивается к нему лицом, вода чудом не выплескивается из краев ванны от этого движения. У Наны никогда не было будущего, настоящее — паршивое, ведущее к неизбежному, что еще ей остается? Там, в прошлом, навсегда остались счастливые дни, наполненные радостным смехом, запахом жженной карамели, звуками фейерверков.        — У меня всегда были только вы, — Нана укладывает голову на плечо Итачи. — Знаешь, только потеряв человека понимаешь, насколько дорог он тебе был, но когда вы были рядом, то даже не задумывались о таких вещах. Черные пряди тяжелеют от влаги, Нана убирает их от лица Итачи, разглядывает залегшие тени под ониксовыми глазами. В его взгляде всегда отражается нечто незнакомое, то, что она прочитать не может. Или же он сознательно ей этого не позволяет сделать, понять. Боится, что знание того, насколько мирно и спокойно ему рядом с ней, доставит Нане еще больше агонии.        — Мы зависимы от дорогих нам людей, это неизбежно. — Итачи прикрывает глаза, а под веки будто засунули сотни игл. — Только избавившись от привязанности, становишься поистине свободным.        — Для тебя смерть — избавление от привязанностей? — Нана хмурится, рассматривая расслабленное лицо Итачи.        — Да.

***

Кисаме хмуро оглядывает скудный завтрак, накрытый старушкой — владелицей небольшого отеля в котором им довелось заночевать. Подгоревшая яичница совершенно не вызывает аппетита. Нана плюхается напротив Хошигаки, по правую руку от Итачи, выставляя в середину стола тарелочку с выпечкой. Воздух тут же наполняется ароматом корицы и яблок.        — Как мило, — кривится Кисаме, хватая слоенное тесто и проглатывая его одним махом.        — Еду, вообще, нужно жевать, а то несварение будет, — замечает Нана, вызывая со стороны нукенина бухтение. Кисаме бросает недовольный взгляд на Сенкецу и почти отпускает колкое замечание в ответ — он не выспался, а утро было слишком серым и унылым. Спокойный Итачи и сейчас привычно немногословный, едва ли поглядывает в сторону Наны немного чаще, чем обычно. Кисаме уверен, если у него и случится несварение, то только от представшей картины.        — Какие у тебя планы, Нана? — Итачи стряхивает несколько крошек на тарелку и подливает себе еще немного чая. Ему хочется бы верить, что ее план состоит в побеге как можно дальше от Конохи и собственного клана, но Итачи обрывает себя, всем сердцем не желая Нане подобной участи. Не кривя душой, он знает, что у Сенкецу не так много вариантов, и ни один не может гарантировать ей длинную и спокойную жизнь. И откровенно, в этом была и его вина, стоило быть с ней грубее, чтобы ее отвадило от него, как от огня.        — Пока вернусь в Туман, к маме. — Нана задумчиво переводит взгляд за окно, тучи весели низко, грозили снегопадом ближе к обеду. — Не стоит волноваться. Возвращаться в Коноху для нее сейчас равносильно подписанию согласия на собственную казнь, она рано или поздно свершится, но Нана перед этим неожиданно хочется еще раз увидеться с мамой. Упущенные годы, которые они провели, как чужие друг другу люди, неприятным осадком мучат и без того искалеченное сердце. Это то, что ей необходимо исправить перед тем, как встретиться с собственной судьбой. Итачи подавляет тяжелый вздох, разглядывая бледное лицо Наны. Он и вправду больше не может о ней волноваться. Не имеет на это право, раз бросает на произвол судьбы, самостоятельно бороться с миром.        — Не знал, что ты из Тумана, — подает голос Кисаме, заставляя Сенкецу вздрогнуть.        — Может быть, мы какие-нибудь дальние родственники, — Нана мило хлопает ресницами, на что Хошигаки строит гримасу, будто его вот-вот хватит удар. Несколько чаинок в чашке медленно оседают на дно. Нана лениво потягивается, пока дожидается своих спутников. Кисаме звенит дверным колокольчиком, первым покидая небольшой отель, выдыхает пар и довольно подставляет лицо прохладному воздуху. Итачи оплачивает их ночлег, пока Нана от всей души благодарит хозяйку за вещи, которые та ей любезно отдала. А потом следом за мечником Тумана выскакивает на улицу, мороз щиплет ее за щеки и нос, придавая им здоровый румянец.        — Надеюсь, больше ни в какие неприятности не влипнешь, — неожиданно добродушно говорит Кисаме. Нана хмыкает — точно знает, что обещать ничего не может, неприятности дышат ей в спину. Она только жмет плечами и перекатывается с носков на пятки, все еще не желая избавляться от чувства наполненности счастьем. Это странно и не подходит той ситуации, в которой она сейчас находится, но правда заключается в том, что в глубине души она всегда знала — конец у ее истории будет грустным.        — Была рада с тобой познакомиться, — Нана прячет руки за спиной и кивает Хошигаки, в этот раз прощаясь с нукенином. Итачи ощущает, как боль в легких притупляется от морозного воздуха, и наблюдает за тем, как Кисаме машет Нане на прощание и отправляется вперед, ссылаясь на то, что собирается разведать обстановку, а на деле просто не желает быть свидетелем этого прощания. То, что эти двое ладили, не было чем-то удивительным для Итачи, покладистый и добрый характер Сенкецу мог кого-угодно расположить к ней, и где-то внутри, его напарник, вероятно, хотел бы еще хоть раз встретить ее на своем пути. Итачи провожает стайку птиц, что испуганно взлетают с соседней ели, сокращает расстояние с Наной и медленно выдыхает, чувствует привкус крови на языке. В последний раз вдыхает аромат персиков, напоминающий ему о том лете и пруде с карпами в небольшом садике перед родным домом.        — Что будет с джинчуурики? — Нане приходится запрокинуть голову, чтобы поймать тяжелый взгляд Итачи. Ему не хочется отвечать на этот вопрос, не хочется сообщать ей дурные вести, когда они прощаются навсегда. Все, чего он желает сейчас, это оставить Нану с надеждой в сердце и улыбкой на обветренных устах. Поэтому вместо ответа он притягивает ее в последние объятия, целует в макушку, потому что большего теперь уже не может желать. Не имеет права.        — Береги себя, — тихо просит Итачи и отстраняется, касаясь пальцами щеки Наны. Нана льнет к прохладной ладони Итачи, прикрывает глаза и сказать в ответ ничего не может, боясь, что ком в горле выдаст с головой, насколько ей страшно прощаться. Пусть Учиха до конца верит, что она бесстрашная — ему так будет легче. Нана знает, что он снова ей лжет, забирает с собой горькую правду, только бы она наконец-то смогла освободиться и отпустить его. Итачи старается поверить в то, что Нана будет счастлива, что прощание — это возможность для нее спастись из пучины прошлого, не дающего ей увидеть жизнь перед собой. Он надеется, что она проживет долгую и счастливую жизнь, пусть для него такие надежды были пусты и слишком наивны. Итачи рационалист, и эту доминирующую часть своего естества он упорно не хочет слушать, потому что та твердит о безысходности. Выпустить Нану из объятий ожидаемо сложно, но Итачи жмурится и опускает руки, позволяя ей отступить назад. Снег оседает на девичьих ресницах, придает Нане какой-то сказочный вид и Итачи запечатлевает в своей памяти этот момент как нечто, что в последний миг его жизни напомнит ему о хорошем, на мгновение рассеет тьму перед глазами.        — Встретимся в следующей жизни, — Нана улыбается так наивно и доверчиво, что у Итачи сводит скулы. На прощание Нана дарит ему свою искреннюю улыбку, такую яркую, как Луна в безоблачную ночь, распаляющую новые звезды. Этого достаточно, чтобы Итачи мог отпустить ее, попрощаться с ней и в своем сердцем. Чтобы со спокойной душой отправиться на встречу с Саске, провести свой последний бой и наконец-то уйти на желанный покой. Прощай, Нана.

***

Начало зимы в Тумане Нана встречает на сером пляже, холодные волны омывают гальку, шум моря заглушает мысли. Она прогуливается вдоль берега, высматривает редкие ракушки среди камней, морская пена приносит с собой водоросли и секреты подводных обитателей. Нана узнает о смерти Итачи еще до того, как начинают ходить слухи между постояльцами бара, в котором работает Касуми. Нана однажды просыпается в холодном поту одновременно с тем, как молния разрезает небесное полотно. Сердце отбивает неровный ритм, а руки дрожат, хватаются за ворот сорочки, неожиданно ей совершенно не хватает воздуха.        — Ну-ну, тише-тише, — Касуми подскакивает к дочери, успокаивающе поглаживает ее по взмокшей спине. Нана хватается за сухие ладони матери, всматривается в знакомое лицо, стараясь вернуть себе возможность дышать, но горе настолько огромное, что ей кажется оно запросто погубит ее. Касуми хмурит тонкие брови, перебирает рыжие локоны дочери, чувствуя полнейшую, нескончаемую усталость.        — Его больше нет, — хрипит Нана, слишком жалко, слишком обреченно. Касуми раскачивается вместе с дочерью, слушает ее прерывистое дыхание. Она, как утопленник, пытается выхватить последний глоток кислорода перед тем, как пойдет на дно. И Нана опускается, потому что искренне этого хочет. Как оказалось, больше не оставалось ничего, что могло бы удержать ее на плаву. Нана теряет какую-то слишком важную часть себя в то утро, к обеду молча исчезает из тесной комнатушки, где все это время ютилась с матерью. Не оставляет даже записки, все почему-то теряет смысл, становится тошнотворно бесцветным. Нана даже не знает, от чего и куда бежит, пока не останавливается около замерзшей речки на границы Стран Воды и Огня, легкие горят, а она удивленно растирает горячие слезы с обветренных щек. Прощай, моя любовь. Ветви соседних деревьев вздрагивают, когда несколько незнакомых шиноби спрыгивают с них, облепляя небольшую поляну, разрезанную пополам узкой речушкой, и напоминают собой стервятников. Нана — безвольная добыча, слишком уязвимая в момент безумного горя, что рушится на нее, словно человек, державший небосвод над ней, неожиданно исчезает. Нана знает, что поражение неминуемо, слишком долго она бежала от судьбы, оттягивала момент расплаты за собственные грехи, горящие огнем на коже.        — Она? — один из незнакомцев выходит вперед, пригибается к земле, словно хищник перед прыжком на свою жертву. Второй мужчина удобнее перехватывает кунай, ухмылка на его лице неприятная, липкая, он уверенно кивает, отходит правее, перекрывая пути отступления для Сенкецу. Нана кривит бледные губы, в глазах застывшие слезы блестят праведной яростью, с металлическим звоном вытаскивает из ножен свой короткий клинок. Ей так и хочется закричать раненым зверем, кинуться вперед, чтобы они оставили ее в покое, дали вдоволь захлебнуться своим горем, потерей, болью.        — Зайчонок выпускает когти? — шиноби с кунаем хрипло смеется, наблюдает за тем, как девчонка принимает боевую стойку. Нана взмахивает вакидзаси, оставляет длинный порез от запястья до сгиба локтя, кровь густая, багряно-красная стекает к пальцам, пока она пускает ток чакры по венам. Внутри все бурлит от невыплаканных слез, накопленной за годы боли и тихой ярости. Нана складывает печати, не сводит взгляда с врагов, те обходят ее по кругу, тоже готовятся нападать.        — Искусство Ниндзя: Тáнат. Струящаяся по руке кровь обволакивает собой клинок, Нана крепче перехватывает свое оружие и, уворачиваясь, отбивает атаку одного из нападавших. Кровавый меч едва соприкасаясь с чужой катаной, тут же превращает ее в бурую жидкость. Мужчина издает разочарованный рык, делает ложный выпад, уходя вниз, пытается сбить Сенкецу с ног. Время будто замедляется для Наны, она чувствует каждую венку, каждый удар сердца, прикосновение внезапного снегопада к своему лицу, разворачивается, занося ногу, попадает по предплечью шиноби, заставляя того отскочить назад. Боль от чужого удара выбивает из груди весь воздух, Нана шипит, словно кошка, заносит вакидзаси и оставляет глубокий порез на ноге противника — тот захлебывается воздухом. Нана отскакивает в сторону, слышит, как хрустит лед под ногами, тонкие трещины расходятся от ее походной обуви, образовывая замысловатый узор. Перед глазами начинает плыть, Нана бросает быстрый взгляд на свое оружие — она использовала слишком много крови, дурнота подступает не спеша, дает ей несколько драгоценных секунд, чтобы нанести нападавшим сокрушительные удары. Но Нана с трудом поднимает голову, взглядом ищет двух шиноби: один из них достает из-за пазухи небольшой ножичек, а второй держится за обильно истекающую кровью рану на ноге. Нана выдыхает клубок пара, усталость такая обволакивающая и одурманивающая, она видит звездное небо над головой, несмотря на тяжелые снежные тучи.        — Пора заканчивать, — шипит раненый мужчина своему напарнику. Кровь на его ране пенится, Нана использует свой последний козырь — запрещенную технику. Этому человеку остаются короткие мгновения жизни несмотря на то, что порез неглубокий. Скоро кровь в его венах остановится, а вместе с ней и сердце. Да, точно, пора заканчивать. Нана выставляет клинок перед собой, как когда-то ее учил дед Такаши, отводит одну ногу назад, для устойчивости и сцепляет зубы и ждет, кто первым пойдет в атаку. Оба одновременно кидаются вперед, один из шиноби неожиданно растворяется, чтобы через мгновение оказаться за спиной Наны. Она отбивает летящий для отвлечения внимания, сюрикен, наносит еще один болезненный удар по другой голени мужчины, он вскрикивает и на подвернувшихся ногах летит вниз, окончательно разбивая лед, выпуская на волю спящую реку. Нана неожиданно отрывается от земли, тут же приземляясь в ледяную воду, а звезды заслоняет чужое, незнакомое ей лицо. Шиноби давит на нее своим весом, фиксирует руки и ногой откидывает вакидзаси подальше, кровь, обволакивающая клинок, тут же теряет твердую форму, уродливыми разводами смешивается с грязью. Нана почти не дышит, смотрит только широко распахнутыми глазами, в которых к удивлению и ужасу противника, ничего не отражается, только полная, безграничная пустота.        — Тоору вы убили? — хрипит Нана, пока мужчина, замешкавшись, заносит свой небольшой ножик с блестящей на кончике странной жидкостью.        — Да, —шиноби наклоняется к Сенкецу, тупой стороной лезвия проводит по линии челюсти. — Как и твоих сестричек. Ох, не делай такое удивленное выражение лица, Ханако-сама, совершенно не улыбалось, чтобы кто-то из вас, бастардов, занял место главы клана. Нане кажется, что она умирает в тот самый момент, слова ранят больнее сотни клинков и тысячи смертельных техник. Они просто помешали чужим планам, поэтому их устранили так бесчувственно и жестоко. Нана сдается, более не желая видеть кровь, смерть и страдания. В этот момент она наконец-то понимает Итачи. Она почти не чувствует боль, только сгорает изнутри, пока снег мягко остужает бледную кожу. Красные разводы крови смешиваются с прозрачной водой, которая к утру снова покроется ледяной коркой, а снег мягко укроет собой Нану, унося далеко-далеко. Там, где не будет больше красных ликорисов, крови и шарингана. Будет только океан, колышащий ее на своих волнах, убаюкивающий и дарящий надежду на следующую жизнь.

***

Ханако прикрывает лицо платком с гербом клана Сенкецу, слез нет, как и печали в светлых глазах. Со смерти любимой дочери Асано, Фуюки, проходит не так много времени, как они снова возвращаются на кладбище Конохи для очередных похорон. Господин Сенкецу грозно возвышается над своими оставшимися членами семьи, убитая горем Юкико выглядит хрупкой, словно ледяная фигура, тонкие плечи укрыты шелком, а лицо — безучастное. Взгляд Асано цепляется за близнецов, те стоят поодаль, выражения лиц обоих одинаково бесстрастные.        — Слишком юная, чтобы тут оказаться, — Юкико поджимает губы и смотрит на могильный камень с именем младшей дочери Асано, внутри что-то неприятно ёкает. Рядом такая же могила и ее единственной девочки. Мисаки едва справляется с эмоциями, моргает несколько раз, но избавиться от неприятного кома в горле не может. Первой уходит с кладбища, не в силах возвышаться над холодным гранитом, исчезает в небольшом саде за клановым особняком. Рейсукэ и Нацумэ тем же утром отправляются на новую миссию, откровенно не ощущая ни скорби, ни боли утраты. Юкико находит жену Асано в привычном для нее теперь месте, на кухне у окна. Ханако бездумно наблюдает за неизменным пейзажем. Черное удовлетворение копошится в груди, грозится показаться наружу. Она даже не сразу замечает вошедшую Юкико, та прелестна, как и всегда: светлые волосы собраны в аккуратный пучок, светлые голубые глаза опухли от слез.        — Ханако-сан, — Юкико останавливается в проходе, заглядывает в лицо первой жены Асано — он ведь пообещал во всем разобраться, найти виновных и обязательно отомстить. Ханако едва ведет плечами, желая избавиться от появившихся перед глазами картин: Асано придет в ярость, если правда вскроется. Но ее это не страшит, пусть выместит свою злость на ней, сделать кого-то из близнецов главой клана ему все равно придется. Она не оставляет Асано выбора. Касуми застывает в дверном проеме, рядом с Юкико, кухня тут же наполняется ядовитым дымом сигарет. Вид у нее растрепанный, жалкий, любимица Асано тут же спешит налить для Касуми стакан воды, не может ее осуждать, сама не понаслышке знает, какого это, потерять ребенка.        — Месть, Юкико-сан, не вернет ни Фуюка, ни Нану, ни Тоору, ни Айко, — Касуми бросает колкий взгляд на Ханако, разочарование крепким узлом перетягивает внутренности. — Передайте Асано, что я возвращаюсь в Туман, не хочу видеть его. Касуми ведет плечами, поправляет темную шаль и тушит сигарету в стакане с недопитым сакэ, взгляд цепляет за сокрушенную Юкико и непоколебимую Ханако, злость на бывшего мужа возрастает в геометрической прогрессии. Разве им было мало Тоору? У них ведь было предостаточно времени, чтобы предотвратить беду, а теперь один за другим они вынуждены хоронить детей. Касуми даже поражается хитрости Ханако, та обводит всех вокруг пальца, отводит от себя подозрения несмотря на то, что смерть Айко чистая случайность.        — Не останетесь? — Ханако поправляет рукава своего кимоно, разглядывает осунувшееся лицо матери Наны, та будто за несколько дней стареет на пару сотен лет.        — Ненавижу это место, — нержиданно сообщает Касуми, переводя взгляд за окно. — И вряд ли смогу сдержать себя от того, чтобы не придушить вас во сне, Ханако-сан. Юкико вздрагивает, едва не выпуская из пальцев стакан с водой, переводит непонимающий взгляд с Касуми, губы которой дрожат, на спокойную Ханако. Место это и правда не приносит никакого другого чувства, кроме ненависти и горя. В Тумане сыро, а противный, промозглый ветер забирается даже под самые теплые свитера. В непримечательном пабе, по вечерам наполненном шумом грубых голосов моряков и звонким смехом девушек, он выглядит слишком броско. Только тут никому нет дела, кто ты и какой прошел путь. Касуми оставляет свой фартук в подсобке и, умело лавируя между пьяными посетителями, направляется к уединенной нише, где за небольшим столиком ее ожидает одинокий гость.        — Ты очень вырос, — Касуми присаживается напротив черноволосого шиноби. — Хотя я видела тебя в последний раз, еще когда Тоору был жив. Саске хмурится, недовольно наблюдая, как один из сомнительных посетителей сально заигрывает с молодой официанткой. Это место насквозь пропитано алкоголем и запахом моря.        — Это правда? — Саске узнает в женщине напротив черты лица давней знакомой и в душе что-то неприятно сжимается. — Нана мертва? Касуми щелкает зажигалкой, выпускает густой серый дым, зажимает сигарету между тонких губ и поднимает тяжелый взгляд на Саске. Мальчишка и правда вырос, возмужал, черты лица слишком заострились, делая из него не юного парня, а прожженного воина.        — Да, нападавшие использовали тот же яд, что и тогда на Тоору, — Касуми стряхивает пепел и отводит взгляд в сторону. — Прежде чем ты спросишь, не лезь в дела этого клана, Асано сам решит, что делать с Ханако и ее «помощью» своим сыновьям.        — Просто скажите, где я могу найти ее могилу? — Саске сжимает челюсти, желает поскорее покинуть душное помещение. В тот вечер Орочимару дожидается Учиха у входа на центральное кладбище Конохи, любопытство берет вверх и змеиный саннин не может отказать себе в удовольствии узнать, кому же юноша приносит охапку красных ликорисов. Саске опускает голову низко, под светом луны разглядывает холодную могильную плиту и чувство скорби затапливает его до краев, распаляет и без того горящий огонь, тот испепеляет его изнутри. Он правда надеялся, что сможет прийти к Нане после того, как убьет Итачи, а узнав правду, увидеть ее было уже необходимостью, нежели простым желанием получить поддержку. Теперь Саске может только надеятся, что Нана обязательно встретится с Итачи в следующей жизни на бескрайнем поле красных ликорисов.