Танатос

Ярость, что пылает в глазах Рейсукэ, обжигает Нану сильнее тысячи Солнц, поджигает ее обломанные крылья, почти заставляя сгореть заживо. То, что она видит в черных глазах брата, точно таких же, как и у нее самой, ей совершенно незнакомо. Нана гасит пламя в своей душе, топчет тлеющие угли, гонится за холодным морем, только бы ощутить покой. Ей не нужна ярость, ненависть, гнев. Хватает всепоглощающего горя. Она вскидывает голову, помутневший взгляд почти не фокусируется на лице брата, пульсирующая боль в плече напоминает ей о том, что она все еще жива, а теплая кровь струится вниз по руке к пальцам. Там, за Рейсукэ, Нацумэ складывает печати, отражает атаки Кисаме. Нана собирает всю свою волю в кулак, напоминает себе, что умирать еще рано и делает толчок вперед, чувствуя, как копье брата входит глубже в плоть. Она почти не чувствует боли, а кровь, тонкими струйками сбегает к ее замершим пальцам, наконец-то, обретает форму, заостряется смертоносными иглами.        — Искусство Ниндзя: Кровавые иглы. Рейсукэ чертыхается, отпрыгивает назад, вынимая копье из плеча сестры, она шипит, но тут же бросается вперед. Метит ему в правую руку, собираясь выбить оружие, надеется успеть раньше, чем брат успеет пустить себе кровь и воспользоваться клановыми техниками. Только он все предвидит, имея куда больший опыт сражений за плечами. Рейсукэ скалится, вспарывая зубами кожу на своем запястье.        — Искусство Ниндзя: Клинок Энма. Нана ругается сквозь зубы, скользит на обледенелой земле, пытаясь затормозить и не напороться на кровавую катану в руках старшего брата. Ловит его взгляд, едва не задыхаясь от ужаса — в черных глазах нет ничего от человека, только злость, такая сильная, что выбивает весь воздух из груди Наны. Чья-то сильная рука хватает ее за предплечье, отшвыривает назад, из-за чего Нана снова едва не теряет равновесие. Рейсукэ неожиданно безвольно замирает, плененный чужим шаринганом. Глаза Итачи по прекрасному жуткие, Нана протягивает здоровую руку, хватаясь за широкий рукав черного плаща.        — Хватит, — она слышит собственный голос, он звучит отдалённо, чужеродно, Нана жмурится до цветных пятен перед глазами, избавляясь от дурноты. — Хватит, оставь его. Чувства возвращаются к ней неожиданно, почти что сбивают с ног, но Нана стоит, цепляется за руку Учиха, потому что если отпустит, небо поменяется местами с землей. Рана на плече больше не кровит, но пульсацией простреливает вниз по руке до самых кончиков пальцев. Итачи сжимает челюсти, но послушно деактивирует технику, отступая и в каком-то болезненном движении прикрывая глаза ладонью. Хошигаки издает странный звук, пиная безвольное тело Нацумэ в сторону, клинок в его руках зубасто облизывается, полностью удовлетворенный. У Наны что-то обрывается внутри, стоит взглянуть на поверженного старшего брата.        — Ты же его не убил? — Нана пошатывается, делает несколько шагов к старшему брату. Ей бы о себе волноваться, а не о братьях, что окрестили ее предательницей и собирались убить, но видеть разбитое лицо Нацумэ слишком тяжело. Нана поднимает обеспокоенный взгляд сначала на Хошигаки, следом смотрит на Итачи, у того настолько измученный вид, что она начинает опасаться, а не ранили ли его. Кисаме смотрит на Сенкецу удивленно, с какой-то беззлобной усмешкой понимает, отчего напарник решил изменить их путь в Скрытую Деревню Страны Воды. Снова эта девчонка. Хошигаки не из тех, кто верит в красную нить судьбы, но даже его непоколебимость в этом вопросе начинает подвергаться сомнениям. А еще в глаза бросается схожесть между ней и двумя шиноби Листа, что уже некоторое время выслеживали их.        — А что? — Кисаме убирает Самехаду за спину, привычно усмехаясь. Нана бросает измученно-недовольный взгляд на нукенина, вызывая у того смех. Посвящать его в семейные дела не хочется совершенно. Кисаме отмахивается и жмет плечами, сообщая, что таких слабаков западло убивать. Нана выдыхает облегченно, морщится и хватается за раненое плечо, в глазах все двоится, она тяжело выдыхает, зная, что уже через несколько часов от раны останется только напоминание — новый шрам.        — Нана, — голос Итачи звучит взволнованно, он мягко хватает ее за плечи, разворачивая лицом к себе. Итачи старается игнорировать головную боль, винит себя в том, что позволил Нане вернуться в Коноху. Тоору не раз заикался о собственном отце и его непоколебимости, похожие семейные обстоятельства в свое время сильно сблизили их. Но Итачи никогда не хотел, чтобы Нана на собственной шкуре прочувствовала всю тяжесть необъятного эго главы клана.        — Я в порядке, немного устала, и голова кружится, но это нормально, — отмахивается в ответ, слабо улыбаясь. Итачи всматривается в чужое бледное лицо, Нана борется с тем, чтобы не закрыть тяжелые веки, но все равно улыбается. Итачи прикрывает горящие болью глаза, спрашивает самого себя, а верит ли он в судьбу? Их с Наной связывает что-то, тянет друг к другу через столько лет, столько километров. Может это и не судьба, но фатальный рок точно.        — Поговорим позже, — незаметным движением убрав прядь рыжих волос от лица Сенкецу, произносит Итачи, тут же переводя взгляд на удаляющуюся спину Кисаме. Ему даже думать не хочется, что творится в голове напарника, какие выводы и домыслы он делает. Нана только кивает несколько раз, подобно неваляшке, позволяет Итачи увести ее от небольшого озера. Ей не хочется думать, что расскажут братья по возвращению в Коноху, объявят ее нукенином или нет, она больше не цепляется за Коноху и надежду на светлое будущее.

***

Кисаме покупает несколько рыбных шашлычков, расправляется с ними в два укуса и искоса поглядывает на притихшую Нану, пока Учиха разведывает обстановку в небольшом постоялом дворе недалеко от Скрытого Тумана. Хошигаки бросает взгляд на окровавленные плечо Сенкецу, но рана кажется ее не сильно тревожит.        — Значит техники, связанные с кровью? — растягивает гласные, размышляя о том, чему стал свидетелем. — Родственники? Нана присаживается на кривую скамейку, устало запрокидывает голову и мысленно поторапливает Итачи. Хочется смыть с себя кровь и усталость, очутиться в теплой постели и сделать вид, что ничего не случилось. Мысли текут вяло, но она даже рада этому, не хочется копаться в причинно-следственных связях, как ее семья пришла к тому, что они имели сейчас.        — Что-то вроде того, — Нана морщится, случайно задевая раненую руку. — А вы тут какими судьбами?       — Тебя искали, а то мне обидно, что ты ушла и не попрощалась, — шутливо отвечает Кисаме, оперев свой меч на скамейку рядом с Сенкецу. — Заодно хотели встретиться с одним человеком. Нана криво усмехается, Туман, похоже, излюбленное место для предателей и информаторов. Тишина небольшого садика около постоялого двора действует как снотворное, Нана едва прикрывает уставшие глаза, как тут же проваливается в беспокойную дрему. Не сразу осознает, что чьи-то сильные руки подхватывают ее и уносят в теплое место, без колючих морозных ветров. Ей ничего не снится, только окутывает родной запах мускуса и хвойного леса, прогоняющий любые кошмары, оставляя в полутьме.        — Разбудил? — Итачи замирает в изножье кровати, пока Нана дезориентировано оглядывается по сторонам. Она отрицательно качает головой, трет глаза и с отвращением опускает взгляд к окровавленному рукаву ее походной кофты. Плечо все еще болит, отлично отвлекая от мыслей, которые она так сильно боится пустить в свое сознание. От вида запекшейся крови на коже и ткани хочется вывернуть себя наизнанку, бурый цвет клеймит ее, преследует во снах и наяву.        — Нужно промыть твою рану, — Итачи вешает плащ на единственный стул, через несколько шагов оказывается в ванной, откуда тут же слышится шум воды. Нана свешивает ноги со скрипящей кровати, оглядывает небольшое помещение, а вопрос не успевает сформироваться, как она получает на него ответ в виде сотрясающего тонкие стены храпа Кисаме из соседней комнаты. Нана качает головой, осторожно стягивает теплую кофту и опускает взгляд на рану — свежий рубец тянется от ключицы к плечу. Тяжелый вздох срывается с обкусанных губ, а отвращение клубком поднимается к горлу. Итачи замирает в проходе, взгляд мрачно проходится по тонкому девичьему стану, а Нана чувствует себя абсолютно беззащитной перед ним. Тонкая майка кажется ей прозрачной, как и кожа, и кости, Учиха видит то, чего она сама не могла в себе рассмотреть. Итачи касается переносицы, желает остановить поток ненужных мыслей, вытеснить переживания, чтобы остаться при ясном уме. Шрамы повсюду, одни совсем незаметные светлые полосы, другие сразу бросаются в глаза. Что-то так сильно сдавливает Итачи грудь, когда он замечает особенно большой рубец на шее Сенкецу, что он даже забывает сделать вздох.        — Я не возвращалась в Коноху, — Нана решает, что сменить тему лучшее, что она может сделать, чтобы не ощущать себя загнанной в угол. Нана отцепляет короткий клинок от пояса штанов, бережно укладывает тот около кровати, переводит взгляд на замершего Учиха, у него явно читается недовольство на лице. Итачи так и хочется взвыть и спросить, во что на этот раз она ввязалась. Нана же не может сдержать болезненной усмешки, поднимается с постели несмотря на то, что чувствует себя так, будто готова проспать не меньше суток.        — Я была в Тумане вместе с матерью, — объясняется Нана, проходя мимо Учиха и оглядывая небольшую ванную, зеркало запотело, а под потолком клубится пар. — Я виделась с Саске, — она прислоняется к дверному косяку, останавливаясь напротив Итачи. — Ты никогда не думал, что боль, которую он прячет за ненавистью, убьет его после того, когда больше некого будет ненавидеть? Итачи тяжело вздыхает, отводя взгляд в сторону, Нана слишком близко, хватит одного шага, чтобы оказаться в опасной близости от ее губ, а запах персиков окончательно сбивает с толку. И это каждый раз пугает его, какими беспорядочными становятся его мысли рядом с ней, как сильно он нуждается в том, чтобы дотронуться до огненных волос, бархатной кожи. И ослабь Итачи поводок хоть немного, Нане, наверное, удалось бы отговорить его от сознательного самоубийства.        — Так правильно, — Итачи складывает руки на груди, в голосе не терпящие сомнений нотки. — Нана, ты и сама знаешь, что ничего не сможешь изменить. Она прекрасно это знает, но только сдаться не может, если опустит сейчас руки, то окажется в черном омуте собственных мыслей. Нана хватается за надежду, что упорством сможет изменить что-нибудь, потому что в противном случае горе расправится с ней. Но кровь циркулирует по венам, а слова Учиха напоминают ей о простой истине. Нана ступает на прохладную плитку, здоровой рукой протирает запотевшее зеркало, в отражении Итачи наблюдает за ней. Молчаливо и угрюмо, будто ожидает, что она снова заведет привычную шарманку. Но Нана сдается, опускает руки, позволяя Учиха делать так, как он считает правильно. Нана трет нос, в котором щиплет от подступающих слез бессилия и поражения. Только она не может себе позволить слабость, не перед ним, не сейчас. Внутри ликует тьма, которой наконец-то достается не только тело Наны, но и душа. Пришла пора прощаться с Итачи, детством, надеждой и наивностью. Пришло время взглянуть на мир трезво, увидеть, что не осталось ничего, кроме разрушенного прошлого и холодного будущего.        — Присмотри за Саске, — наблюдая за Сенкецу через отражение, неожиданно говорит Итачи. — Это единственное, о чем я могу тебя просить, Нана.        — Лучше бы ты ничего не просил, — она отворачивается от зеркала, чувствуя стыд за то, что не может отпустить его спокойно. — Лучше бы ты сам за ним присматривал. И за мной тоже. Они оставляют ее в одиночестве. И Тоору, и Итачи уходят, потому что считают, что так правильно. А Нана оказывается загнана в угол незнанием, страхом и нуждой оставаться тут, среди живых. Все в ней отзывается на чувство несправедливости, что клокочет по венам, словно сама кровь вскипает, нагретая обидой.        — Я оставлю тебя, промой хорошо рану, — Итачи отталкивается от дверного косяка, собирается выйти на улицу и проветриться, вернуть ясность мыслям.        — Не уходи, — короткая просьба слетает с губ Наны слишком громко несмотря на то, что она ее шепчет. — Хотя бы сейчас не оставляй меня одну. Нана чувствует, как сильно бьется сердце в груди от волнения, боится обернуться и увидеть опустевший дверной проем, а за ним и одинокую комнату. Морщится, стягивая перепачканную майку, возится со штанами, нервно и дергано пытаясь справиться с дурацким ремнем. Задерживает дыхание и жмурится, опускаясь в горячую воду, мышцы тут же расслабляются, а свежий шрам начинает щипать. Красный растворяется в воде, и Нана обнимает свои колени, стесняясь наготы и прячась от внимательных глаз Итачи. Он остается в этот раз, потакает своим и ее желаниям только сегодня, потому что завтра и вечности у них нет. Плохие вести с поля битвы: они погибли несколько лет назад. Могильных камней было три, а не один, как все думали. Итачи присаживается перед ванной, хмурится, разглядывая плечи Наны, пальцы сами тянутся к выпирающим косточкам позвоночника.        — Будет больно, Нана. Она едва заметно вздрагивает от прикосновений чужих холодных пальцев, прячет лицо в коленях, боль физическая не сравнится с той болью, о которой говорит Итачи. Он обводит кончиками пальцев, напоминания о совершенных грехах на ее коже, будто каждый забирает себе, оставляя Нану чистой, невинной.        — Уже очень давно больно. В опустившейся тишине хочется утопиться, раствориться и забыться. Нана покрывается мурашками от мягких прикосновений Итачи к своей разгоряченной коже, разглядывает его лицо сквозь упавшие пряди собственных волос, все еще обнимая колени и прячась. Чувство стеснения странное, будто бы мнимое. Под уставшим взглядом Итачи она чувствует себя такой красивой и нужной.        — Я как-то видела большого ворона, — тихо вспоминает Нана, заглядывая в черные глаза. — И мне посоветовали следовать за ним. Итачи мрачно отводит взгляд в сторону, пальцы, перебирающие потемневшие от влаги девичьи волосы, замирают. Кого они обманывают. Ей следует бежать как можно дальше от воронов, опасаться их как огня.        — Мне нравятся вороны, — прикрывая глаза, сообщает Нана.        — Тот ворон точно нравится, — заключает Учиха, разглядывая светлую кожу. В теплом свете Нана выглядит печальной русалкой, которую выловили из океана, и теперь она вынуждена ютится в тесной ванной. Одинокая и красивая — вот какой она ему кажется. Итачи не стал бы ходить вокруг да около, Нана ему нравилась как нечто иное в его мире, как желание коснуться неизвестного, но манящего. Он врал, говоря ей, что присмотреть за Саске — это единственное, о чем он мог ее просить. Если бы у него было право, он хотел бы ее всю, без остатка. Хотя бы на короткий миг оказаться возле Райских врат, утопая в красном. Мягкий желтоватый свет единственной лампы отбивается от кафельных стен ванной комнаты дешевого рёкана, тени тянутся своими лапами к хрупкой девичьей спине, обнаженной до самых нервов. Итачи отводит взгляд нехотя, тянется за полотенцем, пересчитывает все те оплошности, что он совершил рядом с Наной. Им нет конца, хватило бы еще на один грех. Плеск воды режет по барабанным перепонкам, Итачи оборачивается медленно, боится, что Нана увидит в его глазах что-то неприемлемое, но она только краснеет, как прежде до самых кончиков ушей и опускает взгляд в пол, обхватывая себя руками. Нана чужеродна в его мире, слишком невинна и чиста, чтобы он мог касаться ее своими перепачканными в крови руками. Итачи было бы легче, ненавидь она его. Но Нана доверчиво позволяет ему укутать ее в теплое полотенце и стыдливо кусает губы. Мысли ее далеко, там, где у нее не хватает сил, чтобы проанализировать происходящее, там, где мир больше не истязает их.        — Можешь надеть пока это, — голос Итачи выводит ее из задумчивости, взгляд фокусируется на протянутой, аккуратно сложенной мужской футболке. Нана смущенно забирает одежду из рук Учиха, на мгновение соприкасается с ним пальцами. Они у него холодные, длинные и очень красивые, она сравнивает руки Итачи с руками умелого пианиста. Может быть, в следующей жизни он станет великим музыкантом. От футболки же пахнет мускусом и хвоей, Нана хочет задохнуться в этом запахе. Взгляд невольно падает на оставленную приоткрытой дверь в ванную. Итачи опирается о столешницу, и на мгновение складывается ощущение, что плечи его больше не вынесут всей тяжести, которую он на них возложил. Нана замирает в проходе, грудину сжимает физической болью, кости не выдерживают и ломаются одна за одной, не оставляя ей и шанса выжить. Нана чувствует, как вздрагивает Итачи под ее несмелыми объятиями, и обвивает руками его талию, утыкаясь лицом в широкую, сильную спину. Если бы он только позволил ей разделить его боль. Тень скрывает лицо Итачи, мозолистые руки накрывают тонкие девичьи кисти. Нана бы и четверти его боли не вынесла.        — Спасибо, — приглушенный тьмой ночи голос Итачи звучит неожиданно надломленно. Нана кивает, пусть он ее не видит, но точно чувствует, сильнее сжимает его в своих тонких руках, будто он может в любую секунду испариться. Нана так сильно хочет попросить его остаться, не бросать ее. Но слова больше не имеют смысла, они пустой крик раненной птицы в пустыне. Итачи не требуется больших усилий, чтобы повернуться лицом к Сенкецу, мягко коснуться ее подбородка, заставляя взглянуть ему в глаза. Объятия в комнатушке дешевого рёкана знаменовали желание найти покой. Итачи не хватает смелости затянуть удавку на собственной шее, не хватает сил, чтобы отказаться от возможности ощутить покой в последний раз. Нане всего лишь требуется секунда, чтобы встать на цыпочки и коснуться чужих шероховатых губ своими. Ощущения, отрывающие от земли — желанно, очаровательно и страшно. Как Танатос.        — Останься со мной, — Нане не хватает воздуха, она сжимает пальцами плечи Итачи, ищет в нем свою землю обетованную, — только сегодня. Это все, о чем она может его просить, все, что он может ей дать. Итачи шумно выдыхает, подхватывает Нану под бедра, срывая с припухших губ удивленный вздох. В один большой шаг упирается коленями в изножье кровати, оставляет горячую дорожку поцелуев от мочки уха до яремной вены, замирает так на долю секунды, губами считая удары чужого сердца. Нана ласковая, как мартовская кошка, запускает пальцы в его волосы, тянет ближе к себе. Еще и еще, и еще ближе. Итачи мягко опускает ее на твердый матрац, опирается на локти, нависая над раскрасневшейся Наной. Старые пружины скрепят под весом двух тел. Бесстыдная луна подглядывает за юной любовью, что увядает, не успев расцвести, ласкает их лица своим холодным светом.        — Ты похожа на нее, — Итачи фокусирует свой взгляд на лице Наны, румянец придает ее коже жизни, в черных глазах можно захлебнуться. — Такая же недосягаемая и красивая. Нана теряет весь воздух из легких, проваливается в бесконечное море чувств и видит в чужих глазах нечто неподвластное объяснению. Раскаяние смешивается с желанием. Итачи опускается на грудь Наны, слушает сильные толчки сердца и успокаивается, пока она перебирает его волосы, пропускает их сквозь свои пальцы и видит звезды на облупленном потолке.        — Мне так жаль, — голос Наны звучит тихо и печально, — что все сложилось так. Итачи распахивает глаза, всматривается в тьму комнаты, предметы слегка плывут, но это состояние настолько привычное, что он даже не обращает на это внимание. Пальцы сами сжимают бока Наны, пробираются под собственную же футболку на чужом теле, ощущая тепло кожи. Нана дышит тяжело и глубоко, следит за тем, как Итачи снова нависает над ней, хмурится и сжимает губы в тонкую линию. Желание, чтобы она никогда не чувствовала вину за его грехи, становится невыносимым, тонет в поцелуе, что нуждой отзывается в каждой клеточке их тел. Нана притягивает Итачи за шею к себе, целует в этот раз настойчивее, вытесняя из его головы ненужные сейчас мысли. Забудь, забудь, забудь. Нана тянет за подол его кофты, Итачи почти не разрывает поцелуя, помогая ей избавиться от одежды. Он позволяет ей оставить себя пустым, чтобы остались только она и бесконечная нужда забыться в прикосновениях, поцелуях, тихих вздохах. Итачи оглаживает тонкую талию, бедра, ведет пальцами по бархатистой коже туда, где Нану еще никто и никогда не касался. Для нее все становится слишком интимно и горячо, она почти что задыхается, когда ловкие пальцы Итачи проникают под тонкую ткань белья, оглаживают чувствительную кожу. Нана видит, как потолочные звезды рассыпаются, открывая ей Вселенную, и та цветасто взрывается. Итачи утыкается носом в изящную шею, вдыхает запах персиков и находит свой кусочек счастья. Ему хватает только того, что он касается ее, ласкает нежную плоть, чтобы Нана в его руках выгнулась дугой, запрокинув голову, до крови кусая губы. Итачи ловит ее обмякшее тело в свои руки, успокаивающе гладит запястье, пока она судорожно глотает воздух. Боль, страх и печаль исчезают, растворяются в этом тянущем чувстве внизу живота, Итачи приглушенно стонет в девичью шею, посылая вибрации и заставляя Нану дрожать. Шорох оставшейся одежды заглушается завыванием ветра за окном, ставни жалобно скрипят, и в самый темный час ночи Нана больше ничего не боится. Итачи упирается своим лбом в чужой, ловит дыхание Наны своими губами, в ее непропорционально больших глазах отражает пьянящая нужда. Неожиданно правда становится такой ясной, что Итачи на мгновение теряется. Нана любит его, может быть, какой-то искалеченной и неправильной любовью, но в ней нет и капли ненависти к нему. Это оказывается потрясающе неправильно. Итачи толкается вперед, заставляя Нану под собой распахнуть глаза не то от испуга, не то от удивления. Она прикрывает губы тыльной стороной ладони, дышит часто и тяжело, отчего сводит его с ума еще сильнее. Итачи терпеливо замирает, гладит ее по волосам, раскидывая их по подушке, представляет себе бескрайние поля ликорисов. Одинокие, холодные, пустые. Нана тянется ладонью к его лицу, едва касается скул, ведет пальцами к четко очерченной линии подбородка, привлекая внимание. Кивает уверенно, давая понять, что все в порядке, неприятные ощущения прошли. Итачи медлит еще мгновение, но сил терпеть почти не остается. Делая размеренные толчки, он бегает взглядом по лицу Наны, любуется тем, как она заламывает брови и кусает губы, стараясь сдерживать стоны. Итачи слизывает бардовые капли крови, мягко целуя. Дурацкая старая кровать скрипит в такт движениям разгоряченных тел. Итачи жмурится до цветных пятен перед глазами, делает рваные, сильные толчки, доходя до крайней точки наслаждения. Мир оказывается упорядоченным хаосом, который в самый пик наслаждения теряет свою упорядоченность для них обоих. Итачи хватается за яркий, теплый свет и чувствует себя обманщиком судьбы, потому что даже для его прогнившей души остается нечто хорошее. Пока Нана сжимает пальцами за его плечи, сгорая и оживая от экстаза, видя звезды и в его глазах, Итачи наконец-то находит успокоение. Его стремление к смерти, такое нужное для искупления грехов, теперь было последним рубежом, чем-то, что позволит ему навсегда законсервировать это чувство наивысшего умиротворения, что он ощущает в этот самый момент. Жизнь же имеет свойство стирать с памяти прошлое, превращать в пепел давние чувства, она — движение, изменение, живым покой может только сниться.