Анатомический театр

Мика отскакивает на другой конец кровати, словно ошпаренный. Глаза распахиваются в болезненном удивлении и тут же наполняются слезами. — Н-не надо меня больше трогать. — Слова не складываются в голове, путаются и убегают в панике. — Пожалуйста. Голос выходит громко, звонко, он пропитан паникой и такой обидой, что у Шу рука пульсирует от этого осознания сильнее, чем от самого удара. — Кагехира, стой! Мика не слышит ничего, одевается судорожно и, кажется, не дышит, роняя горючие слёзы. — Я больше никогда не сделаю тебе больно, правда. У Шу внутри что-то ломается, руки дрожат крупнее обычного и цепляются за силуэт напротив. Мика безвольно повисает в чужих объятиях. — Отпусти. — Но… — Отпусти меня! Мика срывается на крик, трясётся сильнее собственного голоса. Хочется остаться, проглотить жгучую обиду, простить всё на свете, повиноваться привычной команде и поселиться в плену у Шу, где оба котятами слепыми тыкаются в лабиринте без выхода. Но внутри щёлкает что-то страшное, что-то новое. — Чем я это заслужил? — Мику оглушает собственный голос. — Почему всё так? Скажи, пожалуйста, поговори со мной, хоть раз! Я всегда был рядом, всегда. Терпел боль, глотал её раз за разом и ожидал, что скоро станет лучше, что мы сможем совершить что-то великое, что мы станем чем-то большим. Дыхания не хватает, судорожные всхлипы перебивают мысли. — Я надеялся, что ты сможешь полюбить меня в ответ… Становится слишком тихо. Мир замирает на бесконечные секунды и трещит по швам. Мике кажется, что внутри него всё распадается вместе с миром. — Я- Шу пытается, правда, пытается что-то сказать. Только вот сердце высоковольтной искренностью ударили. Он не любил никого и никогда, Шу в этом почти уверен. Любовь… Она же про что-то тёплое и светлое, про нежные прикосновения и трепетные поцелуи, про бескорыстную отдачу, про чувства. В любви нет места больному контролю, злобным укусам, сексу ради секса. В любви нет места разрушению. Шу хочется исцелиться, вкусить этот волшебный нектар любви. Но кажется, Шу только что разбил сосуд, где содержалась вся предназначенная ему любовь. — Я боюсь. Тебя, себя, я уже не знаю, правда. Сколько ещё надо вытерпеть, чтобы прийти к этому «долго и счастливо»? — Мне кажется, что для меня там нет места. — Болезненно выдавливает Шу. — Ты можешь идти. Строить своё будущее с кем-то, кто заслуживает твоей… Любви. Слово горчит на языке и из головы не выходит, бегущими строками оседает в сознании, пестрит шестью буквами перед глазами и не даёт продохнуть. — Если я уйду сейчас, то не вернусь вообще. — Мика шмыгает карикатурно, оглаживая узловатые пальцы Шу на изгибе своего локтя. — Не смогу тебе в глаза смотреть после такого предательства. — Я уже тебя предал. — А я, дурак, всё прощаю тебе. Не умею по-другому. — И кто ж тебя этому научил? — Шу усмехается желчно, прячет голову в острых лопатках Мики и сжимается весь. — Ты меня всему научил. И терпеть, и прощать. Научил человеком быть. — А потом сломал. — Сломал, да. А я и рад, когда ты на мне обиду на мир вымещаешь. Мика знает, куда бьёт своими словами. За всё время выучил болевые точки, но никогда ими не пользовался. Пришло беспринципное время, когда нужно козырь из рукава доставать и атаковать нещадно в порыве безумного азарта, будто их все узы в мире не связывают. — Останешься? — Ицуки приглушённо слышит собственные слова, но этого хватает, чтобы его целиком окутала их жалкость. — Ты же знаешь, что мне идти больше некуда. Шу знает, что есть куда. Прекрасно знает, где квартира Мики находится, где живёт так обожаемый Микой «Нару-чан» и ещё не одну локацию, где не совсем комфортно, но всё-таки сможет расположиться Кагехира. Не то чтобы в сетях паучьих у Ицуки было слишком комфортно… Там было привычно, до боли знакомо и просто больно. Тупо, глухо, что кости ноют, а внутренности выворачиваются. Мика приходил сюда за этой болью, её же и ненавидел. Презирал и жаждал. Только в сердце места живого не осталось. Уставшее, оно бьётся о решётки грудной клетки, ищет в них защиты и просит о помощи, молит о пощаде. Но Мика в очередной раз распахивает рёбра и даёт волю чужим тонким рукам, которые в очередной раз сожмут его сердце до белых пятен перед глазами, заставят биться с нечеловеческой силой, чтобы утихнуть лишь в момент одиночества. — Каге… Мика. Останься. И он остаётся. Поворачивается неловко и тонет в чужих поломанных объятиях, заново доставая из-под кожи осколки едкой боли. — Останусь, навсегда останусь.