Раз-два-три-четыре-пять Солдат вышел погулять

Утро у Баки началось охуительно: он жалобно скулил в подушку двадцать минут спустя после пробуждения, чувствуя жесткие крепкие толчки, глубоко, до конца, прямо как он любит, как заставляет его задыхаться и вгрызаться в ткань, ведь иначе он будет кричать слишком громко. Как же ему было хорошо, и как же сильно горело лицо, и вообще все горело. И слышно было, как хлюпала смазка, он чувствовал, как она холодит кожу каждый раз, как Гельмут отстранялся (а потом со шлепком возвращался обратно, загоняя обратно так, что выбивал из легких весь воздух). Баки просто раскатывало по постели, и все мышцы и кости превратились в желе, и он даже никак не мог упереться в постель рукой — даже протезом — чтобы его так не протаскивало по ней. Он задыхался, просто лежа под альфой, Баки не представлял, как Гельмут вообще способен так долго выдерживать этот темп, не сбиваясь и не тормозя. Он слышал его заполошное хриплое дыхание на ухо, как будто Гельмут пробежал пару марафонов, чувствовал его зубы на своей шее, чувствовал пылающие отметины, и плакать хотелось от того, как ему было хорошо и жарко, и устало. Он терся стоящим членом о простынь на каждом толчке, и всякий раз его пробирало дрожью, и эта самая простынь промокала от смазки. Подушка тоже промокала — от слюны и слез. Гельмут вдруг притормозил, судорожно сипло вдохнул и привалился к спине Баки грудью, придавил всем телом к постели, и Баки шумно ухнул, выпуская из легких воздух. Дышать стало так тяжело, раскаленный кислород никак не затекал в легкие, а был только удушающий запах альфы, путающий все в голове. Гельмут вдавил его в постель, вцепился зубами в загривок, и, просунув одну руку Баки под грудь, стал щипать сосок. Его движения стали не такими сильными, но частыми, быстрыми, с маленькой амплитудой, и очень скоро Баки почувствовал узел и раньше времени позорно вскрикнул — и потом сразу же второй, третий раз, слабо рванулся, как будто пытаясь сбежать, но не сумел. У него дрожали разъехавшиеся не держащие колени, тряслись бедра, мышцы на животе сводило, и зажатый между телом и постелью член подтекал, оставляя следы на простыни. Гельмут укусил его за загривок, сильно, больно, стиснул в руках так, что не вдохнуть, двигаясь, пока узел не набух окончательно, замыкая их вдвоем, и Баки опять закричал — когда кончил, бесконтрольно сжимаясь и почти плача. И вдруг все стало таким вялым, текучим. Гельмут, лежащий сверху, перестал кусаться, стал зализывать следы от своих зубов, сладко порыкивая, и Баки лежал, прикрыв пьяные глаза, дышал, пытался по крайней мере, вдыхал запах — запах своего альфы, надежный, терпкий, обещающий защиту и дающий в нем раствориться.