Поцелуй на прощание.

      «Дорогая Кейт. Могу ли я тебя так называть? Скажи потом обязательно, потому что при встречи, глаза в глаза, я вряд ли спрошу что-нибудь связное… Поэтому вновь можешь смеяться, я не держу на тебя обиды. Мне нравилось, когда смеёшься. Ты, знаешь, глазами смеёшься. О делах моих говорить сложно, ведь они все однообразны. Я бы с радостью послушал о твоих делах. Не из газет. В газетах я знаю обо всём, что выходит из-под твоих рук, ведь я покупаю все газеты, в которых есть твоё имя. Ты наверняка знаешь, что в прессе ты теперь частая гостья, да? Наверняка. Я читаю о твоих достижениях и радуюсь, что в делах ты всё также преуспеваешь. О кражах, в которых ты повинна, не бывает и речи. Надеюсь, ты не даёшь взятки.

С уважением, Роберт Ньюкомен».

      Таким было его первое письмо, оканчивающееся размашистым движением пера под именем – не то подпись, не то... а, чёрт его знает.       Роберт проводил свои дни в каком-то слепом ожидании и тревоге грядущего. Какое-то волнение истязало его тело, будто вот-вот должен был случиться какой-то нечеловеческий кошмар в городе, хотя главный ужас уже уехал из Лондона. Уехала. От него. А он ждал.       Кошмар его нынешней жизни, потому что в нём он истекал истомою – совсем уж не половой, хотя до того дела едва ли доходили, – а просыпался он в холодном поту, не получив желаемого. Он едва ли не рвал на себе кожу, вновь порываясь уснуть, вновь оказаться там, где он права не имел даже мечтать оказаться. Не там его место. Хорошо, где нас нет. Плохо там, где не ждут.       И он сел за стол, стоило солнцу лизнуть его щёки. Он сидел за столом в неглиже и нетвёрдой рукой выводил эти буквы. Он обращался к ней, вкладывал в простые фразы столько смысла и идеи, что позавидовал бы поэт. Но он завидовал творцам, что не мог – по природе своей не мог, ибо не обладал той красотою слов в его устах, – вложить всю мысль в чернила на этой дрянной бумаге.       Он писал об одном, а чувствовал иное. Он был на грани истерии, припадка, отчаяния, – чего угодно, но не спокойствия. Такие чувства были ему чужды. Он писал Кейт письмо, которое, он знал точно, не отправит. Не отправит, но писал! «К чему? К чему?!» – вопрошал он сам себя, пока зубы его скрежетали. Он и сам вряд ли знал.       Поставив подпись, он ещё раз оглядел письмо и не узнал собственного почерка.       Роберт не узнавал себя каждый раз, когда садился писать.       «Дорогая Кейт.       Я, вероятно, слишком груб в своих посланиях – оттого на них и нет ответа, оттого оно и не отправлены. В них нет того, что я хотел бы дать тебе. Чувств, столь далёких от моего слова, долга и образа жизни. Я не поэт, хотя отчаянно пытаюсь.       Однако будь спокойна, каждый мой день сопровождается тоской по тебе и невыносимой пустотой.       Я продолжаю свою работу инспектора, и, хотя она приносит прежние же трудности, она перестала давать мне ту же радость. Каждое раскрытое мной дело освещается (а порой и омрачается, ведь это наваждение) воспоминанием твоей улыбки.       Любовь ли это? О, я бы молил тебя об ответе. Ты всегда была хитра и на всё находила правильное объяснение.       Может быть, я болен?

По-прежнему, с нескончаемым уважением Роберт Ньюкомен».

      Это был безмолвный свидетель его безумия. Отчего-то Ньюкомен уверовал, что постепенно сходит с ума и чувствовал потребность всегда это запечатлевать на бумаге.       Вера в безумие укоренилась в его понимании своего разума только сильнее, когда он, как и прежде, сложил письмо знакомыми движениями вчетверо и аккуратно, словно бумага была из хрусталя, положил в ящик стола. На дюжину таких же посланий – не меньше. Никогда не отправленных. Никогда не прочитанных.       Каждый раз, вставая из-за стола, он обещал сам себе, что больше не будет писать. Что толку? Для чего изливать свои чувства, которые Роберт сам едва ли понимает и которые никогда не родятся на свет, так и оставшись в его утробе мыслей?       Он предавался безумию. Месяц. Затем второй, и все последующие дни за ним. Он считал. Конечно, он считал.       «Дорогая Кейт.       Я взаправду думаю, что схожу с ума. И сейчас я действительно не в своём уме – в моей крови плещется бренди.       Сегодня расследовал дело о краже в научном отделе Британского музея. Допрашивал смотрителя. Поймал себя на мысли, что спрашиваю не о деле, не о подозреваемых, а о тебе… Описывал я тебя. В надежде, что ты была здесь. Мисс Холлидей, как Вы можете жить в моих мыслях? Вам разве не тесно?       Мой помощник смотрел на меня с недоумением.       Я выпиваю один. Завтра напишу тебе снова.

С верностью и тоской, твой Роберт Ньюкомен».

      А ведь он хорошо помнил их последнюю встречу. Нет, не последний разговор.А когда она садилась на перрон.       Это была случайность. Роберт не должен был оказаться там. Какие-то дела, суть которых он уже и не помнил, привели его туда. Но когда ноги привели его туда, а зоркий глазинспектора заметил Кейт, не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать за ней в последний раз. Роберт напитывался её образом, точно зная, что не увидит её вот так, на одной земле вместе с ним. И ещё хуже – не увидит её так близко к себе. Пусть между ними и несколько десятков метров, и он едва ли видит её макушку. Это было близко. Недосягаемо для его чувств и недостаточно, чтобы она услышала его дыхание. Но достаточно, чтобы его душа вспыхнула под формой инспектора в груди между рёбер. И медленно тлела в чернилах на бумаге.       Сердце рвало ноги и разум подойти к ней снова. Разлука ведь могла убить, и он хотел исцелиться хоть на время осознанной близостью рядом с ней – обнять её, прикоснуться. своими руками, а не будто бы чужими фразами в письмах.       Она так близко. Неуверенный шаг, затем второй. За кусочек счастья целый мир отдал бы! И отдавал, каждый миг своей жизни он отдавал целый мир за один лишь её взгляд.       Но Роберт вдруг остановился.       Скромный скарб помогал поднять на перрон мужчина. Повыше Роберта, плечистее, с благородным загаром. Сердце что-то кольнуло и неприятно осело в желудке, вот-вот грозясь выйти или желчью речей, или недавним обедом. Он не знал, но догадывался: ревность. Незнакомое ему доселе чувство. Но как же оно резануло по разуму, душе! Больнее физического ранения, а ведь на его теле их достаточно. Вот теперь появилось одно и на незримом уровне.       Он сощурился, сжал зубы. Кто этот мужчина? Она ему так улыбается!       Но Ньюкомен уже не видел его, позабыв о сопернике, когда уловил эту незнакомую нежность во взгляде бывшей воровки. Внезапно он представил себя на месте того мужчины. Как он снова снимает перчатки, чтобы попрощаться с Кейт кожа к коже. Как он опускается перед ней, выражая почтение, и целует её запястье.       Понравился бы ей такой жест? Смутилась бы она, как смущаются иные благородные дамы?       — Глупец, — пробормотал Роберт, ругая сам себя за такие пошлые фантазии.       «Дорогая Кейт.       Недавно я имел удовольствие прочесть твою статью в научном журнале. Я не столь умён в сфере твоего развития труда, и прошу простить мою дерзость. Осмелюсь комментировать. Не могу не отметить блеск твоего интеллекта. Ты всё столь же остра умом, как и в наши встречи. Прошу, обведи меня вновь вокруг пальца, как сделала это в нашу погоню. Ты заставила меня молчать поцелуем.       Как пошло, мисс Холлидей!       Как это мной ценимо.

С глубочайшим почтением, инспектор Р. Ньюкомен».

      Роберт находил своё утешение в этих письмах, хоть и отмечал их сам для себя глупыми, пустыми и ненужными. Они не нужны и Кейт, хоть он желал всей душою, чтобы она прочла хоть одно из них. А, если пожелает, то и все. И, возможно, поймёт чувства Роберта лучше, когда прильнёт к его груди и услышит неровный бой его сердца.       Поймёт, что его сердце бьётся с мыслью о ней.       «Дорогая Кейт.       Рождество приближается, а я поймал себя на мысли, что единственный подарок, которого я желаю – это возможность увидеть тебя. Хотя бы мельком. Хотя бы издалека.       Прошлой ночью мне приснилось, что мы в моём кабинете в Скотланд-Ярде, я снимаю с твоих запястий наручники, но вместо того, чтобы отпустить, я беру твои руки в свои. В этом сне ты не отстранялась. В этом сне всё было иначе.       Сегодня я купил билет на паром до Кале. Сам не знаю, зачем. Возможно, чтобы почувствовать себя хоть немного ближе к тебе, пересекая то же море, глядя на те же звёзды. Разум подсказывает, что это безумие, но разве любовь когда-либо прислушивалась к голосу разума?       Да, я осмелился написать это слово. Любовь. Простите меня, если оно оскорбляет тебя.

Навсегда тебя, Роберт».

      Праздники он встречал просто и скромно: вечером – в баре с сослуживцами или Аланом, день же он провожал в надежде, что в какой-нибудь-то час Кейт Холлидей всё-таки явится пред его очами. Именно пред его. Чтобы увидеть Роберта. Это было бы неожиданностью, настоящей радостью и таким великим счастьем для Ньюкомена, что опьянел бы он от чувств куда сильнее, чем от любого бренди.       «Дорогая Кейт.       Рождество я справил в этом году на улицах Лондона. Пришлось преследовать одного подозреваемого, на след которого удалось выйти. Город казался сказочным царством под белым покрывалом.       На следующий день меня сменили, но я не ушёл домой. Бродил по улицам без цели и направления, пока не оказался перед зданием Академии наук. Окна были тёмными – все разъехались на праздники. А где же была ты? С кем же? Улыбалась ли ты в праздный час?       Я искал с тобой встречи в Лондоне, пусть и знал в глубине души, что это невозможно. Я просто хотел дышать с тобой тем же воздухом. Какое жалкое утешение.

Твой Роберт».

      Он писал ей обо всём: о погоде, о работе, о том, кого он встретил. Всегда писал о своих чувствах, ровно настолько, насколько ему мог позволить скудный набор познаний художественной литературы. Но Роберт старался. В каждом письме он изъяснялся всё красивее, всё более и более распеваясь соловьём.       Ньюкомен старался в надежде, что однажды какое-нибудь письмо он всё-таки отправит.       Целая жизнь протекала в этих посланиях, остававшимися без ответа.       «Дорогая Кейт.       Поздравляю тебя с публикацией монографии и присуждением медали Королевского общества. Пресса пишет о «революционном вкладе». Не скрою, большая часть терминов в статьях остаётся для меня китайской грамотой, но я испытываю непередаваемую гордость, зная, что имел честь знать тебя ещё до того, как весь научный мир признал твой гений.       Знание действительно открыло перед тобой все двери. Жаль только, что дверь в мой скромный мир осталась для тебя наглухо закрытой — по твоему собственному выбору, который я не смею оспаривать.

Навечно твой, Роберт».

      «Дорогая Кейт.       Вчера ты уехала в Париж. Читал об этом в нескольких газетах — профессор Кейт Холлидей приглашена во Французскую академию наук для чтения курса лекций. Три года. Почему мысль о том, что теперь нас разделяет не только социальная пропасть, но и Ла-Манш, причиняет такую боль? Ведь даже в Лондоне мы существовали в разных мирах.       Я больше не буду писать тебе. Это решено.

С уважением, Ньюкомен».

      «Дорогая Кейт.       Желаю тебя счастливого пути в Париж. Говорят, осень там особенно прекрасна. Береги себя и помни, что в Лондоне всегда найдётся как минимум один человек, с нетерпением ожидающий твоего возвращения.

Твой Роберт».

      «Дорогая Кейт.       Каждый раз, когда слышу о твоих достижениях, гордости и успехах, моё сердце наполняется одновременно и радостью, и болезненной тоской. Я горжусь тобой, ни на мгновение не сомневаюсь в твоей способности развивать науку, двигать мысли и изменять мир. Но простая мысль о том, что ты далеко, заставляет меня чувствовать, что все мои усилия тщетны, а счастье — всего лишь сон.       Так продолжаются мои дни. Я завидую тем, кто окружает тебя, потому что они могут дотянуться до тебя, услышать твой светлый смех и смотреть в твои прекрасные глаза. Всё, что мне остается, это хранить тебя в своём сердце, как самую прекрасную нежность, оставшуюся безответной.

Твой Роберт».

      Однажды он всё же решился. Обратный адрес, марка, почтовое отделение – всё, как в тумане. Теперь оставалось только ждать.       Всё случилось так быстро и необдуманно, словно в моменте он был нетрезв, под веянием алкоголя, как это однажды случалось. Но после Роберт сел, выдохнул и понял вдруг внезапно и как-то невовремя, но счастливо: он сделал это.       Он нервно радовался этому так, словно Кейт уже получила его письмо и не только ответила, но и одарила Ньюкомена взаимными чувствами. Он насильно себя заземлял. Да, счастье его окрыляло, но нельзя было радоваться слишком уж заранее.       Дни тянулись мучительно медленно, и частенько он представлял, как Кейт получит конверт, как её тонкие пальцы осторожно вскроют его, как её глаза — те самые, что "смеются" — пробегутся по строчкам. Улыбнётся ли она? Вспомнит ли его вообще?       Ответ пришёл через две недели. Маленький конверт со штемпелем. Роберт не мог заставить себя открыть его целый день, носил в кармане, словно талисман. Как это странно необычно было для него. Так долго ждать этого дня, росписи в бланке получения письма и совершенно внезапно вдруг письмо не открывать. Его одолевала неясная тревога.       Вечером, налив себе виски, он наконец вскрыл конверт.       «Уважаемый мистер Ньюкомен.       Мисс Холлидей поручила мне ответить на Ваше письмо. К сожалению, в связи с плотным рабочим графиком она не может поддерживать личную переписку. Мисс Холлидей благодарит Вас за внимание к её работе и шлёт наилучшие пожелания.

С уважением, Элизабет Грей, личный ассистент».

      Даже не её почерк. Даже не её слова. Ничего личного — только холодная вежливость ассистента.       Роберт засмеялся — горько, надрывно. Конечно. Знаменитая учёная Кейт Холлидей. Как он мог подумать, что она вспомнит его? Маленького инспектора неблагополучного района Лондона, над которым пошутила поцелуем. Для неё это был просто один поцелуй из многих. Для него — поворотный момент всей жизни.       В следующее воскресенье газета опубликовала новую статью Кейт. На фотографии она стояла рядом с высоким плечистым мужчиной в дорогом костюме. «Кейт Холлидей и Михир Саха объявили о помолвке», — гласил заголовок.       Роберт аккуратно вырезал заметку и положил в коробку к своим письмам. Затем достал новый лист бумаги.       «Дорогая Кейт...»       Он писал всю ночь. Письмо получилось длинным — исповедь, признание, прощание. Утром он перечитал написанное, медленно сложил лист и опустил его в коробку, к остальным. Затем взял коробку, заготовленную ещё ночью, и вышел во двор.       Огонь быстро охватил бумагу. Сотня непрочитанных писем и одно — последнее. Роберт смотрел, как пламя пожирает его слова, его чувства, его надежды. Ветер разносил пепел по саду.       Что-то догорало и внутри него. Что-то горькое, гораздо неприятнее любой ревности. В нём что-то убили, и это убийство не станут расследовать служители закона. Друзья говорили, что есть прогресс, что он её забудет, но Роберт знал правду. Он будет писать эти письма снова и снова. Потому что в письмах она была его. Потому что только там её глаза смеялись для него.       Что-то внутри него умерло. Умерло и обросло тем самым безумием, что появилось задолго до первого письма.       Он вернулся домой. Новый лист встретил его молчаливым принятием безумия.       «Дорогая Кейт...»