Книга шрамов

Существует множество типов ярости. Боевая ярость, когда ты готов порвать противников короче всеми возможными способами. Утренняя ярость, скоротечная, но тоже по-своему могучая – её вызывает к жизни будильник, случайно сработавший в выходной день. А в вирте есть особый тип ярости, вызванной атакой крукозябр. И по степени взбешённости атакованного ими субъекта она размещается аккурат между яростью номер 1 и яростью номер 2. Так что, когда вижу своего ученика, гарцующего, словно в тарантелле под экстази и неистово чертыхающегося, я тут же понимаю, в чём дело. – Стой у купола, – команду я, стремительно преодолевая разделяющая нас с Зефом расстояние, – Я помогу тебе, не вертись. – Они… Везде!! – в вопле детёныша слышится гнев и изумление одновременно. – Сбрасывай одежду, – я жду, пока фурр протянет мне штаны, а потом высовываю руку за пределы силового поля и как следует встряхиваю мешковину. По ту сторону моего личного мира вываливается четыре когтистых комка, чьё недовольное шипение напоминает хлопки пережаренного попкорна. В вирте крукозябры – мелкозернистый аналог мышей-вампиров, ведущий образ жизни блох. Они ловкие и обладают гибким скелетом, поэтому даже если жертва хлопнула по паразиту ладонью – это ещё не значит стопроцентного попадания, смерти напасти и прекращения адской чесотки. – Кали, скорее! – Сейчас, сейчас, – я шустро прикуриваю и направляю снежный выдох на мимолётное шевеление в гуще Зефировой шкуры. Несмотря на то, что крукозябры теплокровные, потоки холодного воздуха заставляют их замереть и съёжиться, а значит, на мгновение стать заметными. Этим-то я и пользуюсь. – Над, мне больно! – Стой спокойно! – Не могу!! Ой, зачем ты это сделала?! Вместо ответа я подношу извивающуюся тварь к его носу. Кровопийца боевито шипит и вертит коготками, покрытыми кровью: – Видишь? Если отодрать их быстро, как ты хочешь, они впиваются в кожу и больно царапаются. Из груди Зефа рвётся беспомощное хныканье: – Я понял, я буду молчать, помоги мне, Над. Кардинальные меры мне не по нутру, но тяжело сделать что-то как следует, когда над тобой орут «Скорее! Чего ты возишься?!» – Возьми себя в лапы. Их не больше пяти, – я бережно хватаю очередную находку, большим и указательным пальцами зажимая тепловые визоры животного, расположенные по бокам морды. Крукозябра бессознательно стремится избежать повреждения нежных органов чувств, позволяющих отыскивать добычу, а потому отпускает шерсть фурра, стремясь отпихнуть мои пальцы. Тут-то я и лишаю её кормушки – забрасывание за пределы силового поля прилагается. Тут как с земными клещами: хочешь хорошо и без последствий снять крукозябру –знай технику. Последнего зверька я ловлю у Зефира на крестце, вовремя предотвращая побег паразита в более интересную область. Будучи вышвырнутой за пределы купола, крукозябра практически сразу же теряет интерес к происходящему. Как водится, они ориентируются на тепло, а поскольку купол не дает тепла жителям просочиться наружу, выходит эпизода с отрыванием от еды вроде как и не было. Забыли и забили. – Вроде бы всё, – я вызываю из закромов бутылочку спирта, чтобы обработать ранки ученика, не запачкав его чудный белый мех, – Ты видел, как я их снимала? Запомни хорошенько. Слюна крукозябр содержит коагулянт, а значит, укусы заживают быстро, но вот коготки с мылом они точно не моют… Зеф? – Да как… Как они посмели?! Судя по негодующему дрожанию пушистого тела, крукозябры ушли, а вот ярость никуда не делась. – Это могло случиться с каждым, – успокаиваю ученика я, разгребая шерсть на его ключице и макая в лекарство ватный тампон. И тут мою руку отталкивают: – Ты не поняла! – Погоди… Что с твоим глазом? – только сейчас замечаю изменения в имидже фурра я. Крукозябры так не кусаются. Это определённо проект добротного фингала. – Ты… подрался? – Они первые начали!! Так. Становится интереснее. – Кто? – с максимально беспристрастным лицом интересуюсь я. Следующие минут 10 следует сбивчивый рассказ о том, что моё белое чудо пошло играть с другими детьми в посёлке возле моего личного мира. «Возле» в понимании Зефира означало в пределах ста километров, но я решила не ругать его – парню итак досталось. Знакомство и игра шли хорошо, пока один из мальчиков не начал чрезмерно хвастаться своим отцом. – «Он вдоль и поперёк избороздил Сумеречное море»! – специально для меня тут же была воспроизведена нужная реплика, щедро одарённая и писклявым голосом, и сообразными кривляньями. – И? – подталкиваю рассказчика к сути я, соображая, а уж не тревожные ли это звоночки подросткового возраста. – И он всех достал! Как начал: «Мой папа то, мой папа это»! В общем… Я показал, как быстро могу бегать, и сказал, что я – трёхкровка, совсем как легендарный Рино из Эгиды Семи! Я хорош сам по себе, а этот выпендрёжник только хвастается своим папой, хотя сам из себя ничего не представляет! – Зеф заходит в Шпиль, даже не заметив, что я придержала для него дверь. Видимо, если бы я этого не сделала, детеныш бы очень удивился, внезапно впечатавшись носом в непреклонное дерево. – А он что? – пока бесстрастно выуживаю информацию я. – Он взбесился и сказал, что у меня подвигов, в общем-то, по нулям. Я сказал, что у меня всё впереди, хотя бы потому, что я рождён талантливым, а он, в свою очередь, обозвал меня «бесплодной пустыней», и уж тут-то мы и сцепились, хотя я даже не знаю, что это за обзывательство! – Зефир выдыхает и поворачивает ко мне ушки, – Что это значит кстати? Настало время напрячься мне: – Что ж… Если ты действительно хочешь знать… Трёхкровки не могут иметь детей. – А… – он пару секунд обдумывает услышанное, но вскоре снова вспушивается, – Пусть так! Но это нечестно: обзывать меня по части свойства, которое мне не изменить! Это как если бы я обзывал его за то, что у него нет хвоста! «Куцый или бесхвостый?» – непроизвольно прикидываю я, однако быстро отмахиваюсь от этой мысли. Не до этого. – Так что вот! Он виноват – первый начал! Да, Кали? – Нет, Зеф. От удивления фурр вылупает на меня свои глазищи: – «Нет»? – Вы оба хороши. И оба создали конфликт. – Не может быть! Я ведь говорил правду! – Так ведь и он тоже, – возражаю я. – О своём папе! – не собирается так просто сдаваться мой ученик. – А тебе не пришло в голову попробовать оценить ситуацию с его точки зрения? Представь только, каково это: когда тебя с самого детства сравниваются со знаменитым родителем. Ну вот, наконец-то пригладил шёрстку: – То есть… – Ага. Куда бы ты ни пошёл и что бы ни сделал – над тобой везде и всегда реет образ папы. Зудит, как спрятавшаяся на теле крукозябра. Не оправдаешь надежд – будут осуждать, вспоминая Великого родителя. Станешь его преемником – тоже не заработаешь своего имени, будешь сыном такого-то… Ведь твой соперник еще совсем мальчишка. У него нет ничего, кроме именитого папы. Кроме этого он не особо отличается от других детей. Вот и хвастается тем, к чему не имеет никакого касательства. – Ну, по крайней мере, я указала ему на ошибку, – Зефир с довольной мордочкой садится на свою кровать, давая мне обработать его раны. – Быть может. Но тебе самому тоже пришлось несладко. – Не будет заноситься! – А ты не заносился? – Нет! – Точно? Трёхкровка умолкает, затем недовольно фырчит: – Ну и пусть. Я всё равно добьюсь большего! – Чтобы доказать ему, что ты лучше? – Да! – Зеф, это мелко. – А как же ты? – он перехватывает мою руку с ватным диском и заглядывает мне в глаза, – Ты же была обычной! Из сотен дримеров! И смотри, чего добилась! – Того, что сила мононоке разнесла меня на две половины? – интересуюсь я. В это самое время в комнате как раз к месту появляется Голем, которую заинтересовало происходящее. – Не… Ну ты же поняла! – детёныш насупливается. Ему явно не нравится, когда я не делю всё вокруг на чёрное и белое. – Разумеется. Но так случилось потому, что... случилось. Я никому и ничего не доказывала. Не считала себя лучше других из-за каких-то задатков. Иной – положим. Но не имеющей какие-то особые привилегии. Мы все разные, Зефир. Лучше и хуже – бессмысленные категории для столь сложных и многогранных существ. – Вот чёрт… – бормочет он, и тут я как раз добираюсь до ссадины, – Ай! – Потерпи самую малость. – Оно бы и так зажило. – Да, но мы же не хотим, чтобы эта красота сначала загноилась? – Я бы всё вылизал. – Ты бы выщипал шерсть вокруг, а потом до бесконечности сдирал коросты. Так что нечего мне тут разводить мифологию. – Да, мадемуазель. – Уже лучше. Пока я обрабатываю остальные укусы и царапины, ученик молчит, болтая ногами, но всё же в итоге окликает меня: – Над? – Да? – я разглаживаю шерсть на его локте, в который раз поражаясь, насколько хрупким выглядит мой ученик. – Кажется, я понял… Надо будет извиниться перед этим мальчиком, он ведь и правда больше… не знал, чем хвастаться. – Только не снисходи, а извинись от всего сердца. Искренне. Иначе лучше вовсе ничего не говорить. – А тогда он извинится? – Зефир, – я поворачиваю его мордочку к себе, поднимая брови в сигнале «я серьёзно», – Ты делаешь это не для обмена благами. Вы ведь не на рынке. – Ты рычишь, – с каким-то неуместным восторгом заявляет мой ученик. – Это я охрипла от наставнического тона, – стараюсь не закатить глаза я, – Сколько, в самом деле, можно мусолить? Малыш, ты извиняешься, потому что признаёшь, что был неправ. И ты достаточно силён, чтобы не только принять это изнутри, но и поделиться этим с другим человеком. Извинения того, другого, не должно тебя волновать. Он вправе проявить как силу, так и слабость. Не надо давить, ладно? – Ладно… – он облизывает нос, а затем уточняет, – Над, скажи, а что… Может быть что-то хуже, чем сравнение с родителем? – О, да. Совсем плохо – строить из себя невесть что, по сути, ничего из себя не представляя. – О… Ты помрачнела – Так, всего лишь воспоминания, – ему необязательно знать, что эти воспоминания на редкость свежие и относятся к событиям, произошедшим недалече как прошлой ночью назад. – Ну и пусть! Расскажи мне эту историю. Пожалуйста. – Секунду, только посмотрю, не упустила ли я чего, – я заставляю ученика встать, проверяя, не упустила ли я чего. Потом, разумеется, сдаюсь под напором его голубых глаз: – Ладно. Так уж и быть. Повисает пауза. Зефир смотрит на меня, я – на него. Наконец, я фыркаю: – Знаешь, малыш, в свете текущих событий мне уже не хочется жаловаться. Слишком уж это мелко. – Тогда напиши, – предлагает ученик, забираясь обратно на кровать и мимоходом разглядывая свои «боевые ранения». – Об этом событии? – Ну да, – он поджимает лапки, кладя нос на колени. Я вспоминаю про фингал и делаю для фурра подушечку со льдом. – Кстати, Зеф. – Да? – Ты же можешь… Есть потоки информации? – «Есть»? А-а, поглощать, как делают некоторые низшие демоны? Могу, наверное, а почему ты спрашиваешь? – Да просто твоя мать меня выматерит, когда увидит тебя с этим художеством на глазу. – За что? – искренне удивляется он, – Я же сам подрался. Я качаю головой: – Мамы – существа сложные, знаешь ли. – Кажется, я понял, почему ты спрашиваешь, – вострит ушки Зефир, прикладывая компресс с другого ракурса, – Мне попробовать поглотить твой рассказ, да? Это у нас вроде упражнения? – Если ты хочешь считать так, то пусть так и называется. – Тогда я готов! – Сначала мне нужно что-то написать, – намекаю я. – Понял, я буду сидеть тихо-тихо! – сразу соглашается трёхкровка, устраиваясь поудобнее. Я берусь за ручку, открываю чистую страницу, и тут на меня снисходит озарение: – Зеф, а ведь я только рассказываю тебе то, что произошло в моём дримерском прошлом. Почему я этого не записываю? – Не знаю, – с кристальной честностью разводит передние лапки Зефир. – И я ещё буду отвлекаться на поганый день? Да ни в жизнь! – принимаю решение я, – Голем рассказала тебе о регистрации и знакомстве с Дирком, верно? – Ага, – кивает головой мой ученик. – Тогда я расскажу тебе о том, как мы познакомились с Юноном, – Решаю я, принимаясь строчить, – Смотри внимательно и постарайся вылечить своё боевое ранение.