Книга шрамов

Когда одним из твоих питомцев значится Зверь рыкающий а сам ты – меломан со стажем, рано или поздно в твоей жизни появляется задачка по нахождению оптимальной громкости исполнения, особенно если тяготеешь к тяжёлому року. Камнепада интересуют вибрации звука, а никак не содержание той или иной композиции, и порой он начинает подпевать исполнителям на свой гремящий манер. Да поначалу это было даже забавно, но ровно до тех пор, пока в один прекрасный день от такого совместного концерта не закоротило усилители защитного купола. Так что теперь я все чаще предпочитаю наушники. – Над. Над? Над! – А? – я сдёргиваю свои любимые «бананы», виновато улыбаясь, – Давно кличешь? – Да не, – Зефир деловито разглядывает моё творение. Как он вовремя: я давно заметила, что чем хуже у тебя что-либо получается, тем, согласно закону подлости, рядом больше зрителей, и, как правило, они искренне ждут от тебя чуда. – Ты же вроде читал, – ненавязчиво напоминаю детёнышу циветты я, пытаясь чёткими мазками сделать хоть что-то для изображённого на холсте дракона: он завёрнут в такую неестественную позу, что я подозреваю запущенный рахит с вероятностью смертельного исхода еще в младенчестве. – Мне немного надоело. А что ты слушаешь? – словно почуяв моё творческое замешательство, меняет тему ученик, востря уши на жемчужно-белые амбушюры. – Одна из моих любимых групп, – осторожно отвечаю я. В эту же секунду тушь, воспользовавшись моим замешательством, радостно смазывается, и даже принимается за планы по формированию стекающей капли, которая испортит мой шедевр раз и навсегда, если до этого я ещё не справилась своими силами. К счастью, Зефа всерьёз заинтересовали наушники, а не моё убогое художество. – Можно мне тоже послушать? – Зефир пару раз дёргает своим розовым носиком. Он не так давно числится моим учеником, однако я успела заметить, что у этого трёхкровки очень пытливый умишко. – Не вижу причин тебе отказать. Однако мне не приходилось видеть, чтобы фурры слушали рок. – Так у нас и наушников нет, – словно бы невзначай напоминает мне представитель младшего поколения, глядя на меня кристально честными голубыми глазищами. И не поспоришь ведь. – Что ж, – я регулирую держатель по объёму головы ученика и помогаю надеть приспособление, – Если решился, тогда погнали. При первых звуках проигрывателя шерсть моего ученика внезапно становится дыбом, и я вижу сияние лей-линий, прочерченных по всему его телу. Зефир вскакивает, не в силах противиться мотиву, и делает конвульсивное сальто. Потом замирает и тяжело пыхтит приоткрытой пастью. Ровно в тот момент, когда я начинаю подозревать то ли синдром Стендаля, то ли сердечную недостаточность, фурр прищуривается и с непривычки орёт: – Как круто!! Далее я с интересом смотрю, как он начинает возбужденно прыгать и носиться по залу Полотен, выдумывая подходящий танец. Скользит по яшмовой плитке, падает и снова встаёт, своим поведением напоминая мне разыгравшегося двухмесячного котёнка, который отыскал способ вылезти из своей коробки в большой и интересный мир. Когда песня заканчивается, он начинает клянчить «Ещё, ещё!» подпрыгивая и барабаня по моему запястью. – Как насчёт этого? – я заказываю для него стильный инструментал в современной обработке на синтезаторе, а сама тихонько утилизирую свой неудавшийся рисунок. Детёныш фурры снова принимается танцевать, перемежая плавные шаги резкими, и я невольно любуюсь архитектоникой его тела. Циветта, несмотря на кажущуюся нерасторопность, по гибкости не уступают мангустам и кошкам. Зефир без особого труда переливается из положения в положение, при этом мыча что-то под нос и прикрыв глаза. Лей-линии образуют отсветы, сияя через белоснежный мех. Я превращаю часть своей энергии в крипы и подбрасываю их в сторону танцора, который на автомате поглощает их, выписывая фирменное фурровое веретёнце, но тут же останавливается: – Кали, зачем? Не надо было! – Всего лишь похвала танцору. – Не стоило, это же не всерьёз. Я пожимаю плечами с тем упрямым выражением лица, которое приблизительно отражает фразу «Что сделано, то сделано» но ученик всё равно останавливается и скрещивает руки на груди: – Я не собираюсь становиться танцором как мама. – Но ведь ты же фурр, это часть твоей Природы, – напоминаю ученику я. – И что с того? Разве ты, Над, подчиняешься своей Природе только потому, что она твоя, и потому, что она что-то там диктует? Что она диктует, кстати? Я усмехаюсь, возвращая себе наушники, пока он отвлёкся: – Что в моем возрасте надо заткнуться, опустить глазки со всей имеющейся скромностью, заарканить любого придурка, который захочет на мне жениться, а потом превратиться в тупой конвейер, производящий как можно больше большеголовых детёнышей. Собственно, всё… Ох, прости меня, малыш, я совсем не хотела загонять тебя в рамки. – Странно, что ты извиняешься за это. Обычно взрослые просто говорят, что желают тебе добра, – ученик подмигивает, припоминая мою историю о детстве. – Тонко подмечено, – смеюсь я, – А ведь и правда. Наверное, становясь старше, мы несколько тупеем, особенно по части того, что касается Кодекса. Думаем, что если где-то видели или сами так живём, значит, и для наших родных и близких это приемлемо. – Но музыка всё равно потрясная, – вытаскивает меня из философских дебрей Зеф, – Я с удовольствием потанцевал. Хотя бывает и такое, что я танцую против своей воли. Иногда приходится останавливаться с усилием. Поняв, о чём он говорит, я киваю. Мне приходилось видеть как фурра, идущая по делам, слышала музыку и тут же начинала чирикать себе под нос, перебирая в ритм лапами, а потом внезапно резко встряхивалась, и, скрипнув челюстями, продолжала путь дальше, безо всяких па. Да, танцы и любовь к музыке у фурр в крови, однако утверждать, что это безоговорочно им нравится, нельзя по той же причине, по которой нельзя заявлять жертве изнасилования, что ей всё понравилось, раз она испытала оргазм. Это всего лишь физиология, низший уровень, едва ли преддверие сознания, и судить только по нему нельзя. – Над. Над, ты зависла? – окликает меня уже привычная детская интонация. – Нет-нет я всё ещё здесь, – сверкаю улыбкой в ответ я, – Ты что-то говорил? – Я спрашивал, можно ли мне периодически одалживать твои наушники. В Бурлеске такое не слушают, а мне жутко интересно, что ещё там у тебя есть. – Вообще без проблем, – киваю я, – Только не похоже, что тебе в них очень удобно. – Я что-нибудь придумаю, – с готовностью отзывается он, стоически пристраивая накладные наушники на своих органах слуха, более всего похожих на округлые крылышки бабочки. Пока я наблюдаю за его стараниями, меня посещает недурственная идея: – Зефир. – А? – он уже ловко регулирует уровень громкости. – Хочешь сходить в одно место? – Куда именно? – заинтересованно дёргается носик цвета увядшей розы. – Меня водили туда примерно в твоём возрасте. Это особый мир со своей музыкой. – Опасный? – Нет-нет, ничуть. Он необитаем и достаточно стабилен, но там очень интересно, и иногда я хожу туда за вдохновением… Ну что, ты со мной? – Да! – мои наушники тут же остаются на задворках истории, – Когда пойдём?? Я бросаю прощальный взгляд на холст, понимая, что рисовать ещё что-то мне уже не хочется: – А что откладывать? Пошли прямо сейчас. Нужный нам мир расположен гораздо выше моего личного, поэтому мы отправляемся в путь по порталу, идущему вверх. Зеф весело бежит и, судя по всему, совершенно не боится нестандартного способа перемещения. Лично мне представляется, что я несусь по пневматической трубе, будто какое-то диковинное письмо. Мы выныриваем чуть под углом к горизонту и мягко пикируем на поистине пигмейскую траву голубоватого оттенка. – Повторим ещё?! – с готовностью подскакивает фурр, – Пожалуйста, давай ещё разочек! – Как-нибудь потом – непременно, – обещаю я, с удовольствием глядя на то, как поросль приятно просачивается сквозь пальцы, – А сейчас добро пожаловать в Просторы. – Так это и есть Просторы? Те самые? – изумлённо выдыхает Зефир, провожая взглядом всполох полярного сияния. – Ты слышал про это место? – удивляюсь я. – Не то чтобы знаю, но один из дримеров рассказывал о нём, – трёхкровка начинает нетерпеливо подпрыгивать на месте, – А это правда, что сюда водят детей для того, чтобы определить их способности? – Да, Молчаливых выявляют именно здесь, когда детям исполняется 12 или 13, – подтверждаю я, – А теперь… Просто послушай. – А что именно? – мой ученик вертит ушками словно парой локаторов, – Здесь же ничего нет. – Вдохни поглубже и скажи «Я слушаю», – подсказываю я. – Хорошо… «Я слушаю», – покладисто повторяет следом за мной фурр. – Я тоже слушаю, – произношу я, и мы вдвоём поднимаем голову к небу, иссиня-чёрному, сочащемуся пятнами и полосами, словно кожа влюблённой каракатицы. Я закрываю глаза и улавливаю шум, треск и шипение: младенческий писк нашей Вселенной. Ноты, которые слышишь в момент, когда решил заняться осознанными сновидениями. То самое чувство, будто лопающиеся пузырьки углекислого газа в ушной улитке. – Ты только задумайся, – мечтательно бормочу я, – Сколько поколений живых существ, одарённых челюстной костью, улавливали это? Я хожу сюда слушать истории. Истории тех, с кем я никогда не встречусь. Бывает, что приём совсем слабый, и чаще всего рассказ приходится домысливать самой. Но разве это не здорово? – Это… музыка, – глаза Зефа подёргиваются мечтательной дымкой, – Теперь я слышу… Кажется, вокруг меня… везде. В траве, в небе… Везде, Над. – Тссс, – напоминаю ему я, будто воочию видя, как возле нас носятся загадочные обрывки мыслей и чувств: что-то, сказанное перед сном, на подушке, или что-то, дробящее тишину одинокого выходного, подобно отжиму стиральной машинки, но никогда – другим людям. Иногда в Просторах заводится поистине восхитительный сценарий, и когда я отчего-то проникаюсь мыслью о том, что недостойна своего дара, или мне кажется, что из моего бумагомарания не выйдет ничего толкового, я ищу спасения в этих обрывках дрём, этих бездомных словах. Это лишь кусочки от миллионов паззлов, но я всё равно делаю всё, что могу. Подобно золотоискателю, я перемываю и перелопачиваю килограммы и километры в поисках ценных крупинок. Я настолько глубоко погружаюсь в свои мысли, что вздрагиваю, когда Зеф громким шёпотом произносит «Здравствуй». Я оборачиваюсь к ученику: он взъерошен и весь светится. Что-то не так. – Скажи что-нибудь, я слушаю. Почему ты молчишь? Кто сделал это с тобой? – монотонно произносит мой ученик. Я трясу ладонью у самых глаз фурра, но его зрачки словно погружены в неведомую тьму. Никакой реакции. Только этого нам не хватало. Я хватаю Зефира за плечо и практически сразу же чувствую ударивший в ладонь заряд статического электричества. – Кали? – с недоумённым видом поднимается ко мне вполне осознанная мордочка. – Ты слышишь и видишь меня? – спрашиваю ученика я, стараясь выглядеть как можно менее взволнованной. – Да, конечно. А что, я заснул? Прости, я ещё маленький и могу засыпать внезапно, ты не волнуйся. Просто столько всего… – он зевает, потирая глаза кулаком. – Ничего странного не помнишь? – на всякий случай пробую докопаться до сути я. – Я уже засыпал стоя. Жутковато выглядит, да? – Так, хватит с тебя на сегодня, – я мягко глажу округлый лобик детёныша и присаживаюсь на корточки, – Залезай мне на закорки, отправим тебя спать. – Не нужно, я сам дойду, – из приличий начинает артачиться он. – Лезь, кому говорят. – Какая тёплая, – бормочет трёхкровка, в полузабытьи прижимаясь щекой к моему плечу. Я осторожно встаю, стараясь не потревожить его ровное дыхание, и, когда мне это удаётся, напоследок оглядываю Просторы. Зефир выудил какой-то сигнал, в этом я более чем уверена. Вопрос только в том, какой, и почему он подействовал именно таким образом. Конечно, уставшие дети могут бормотать всякое, однако в мою грудь противно ударяет прохладный ветер. Я чуть сжимаю челюсти и верчу головой по сторонам, но пространство до сих пор пустынно. Тут нет никого, кроме нас, хватит, Кали, у тебя паранойя. Сейчас надо вернуться в Шпиль и уложить ребёнка спать. Я открываю портал, но и по пути домой не могу отделаться от неявного беспокойства. «Как вы рано» – говорит мне вместо приветствия Голем, на тут же навостряет свои уши лисицы фенек, – «Что стряслось?» «Тише» – ментально шикаю на неё я, – «Ты не видишь? Маленький спит», – я одними глазами указываю на сопящего на моем плече Зефира. Мы с сестрой пробираемся в комнату на цыпочках, укладываем вверенную нам драгоценность в кровать и облегчённо выдыхаем, только выйдя из комнаты. Однако облегчение не становится ключевым словом дня. Кто бы сомневался. … «Над! Над! Над!» – Голем расталкивает меня из стадии глубокого сна. Если реплика делает так, значит, дело серьёзное. Я с трудом заставляю себя оторваться от носителя, и моя связь с ней обещает всю прелесть сонного паралича в качестве оплаты. Как я и думала. Дело в моём ученике. Он раскинулся на кровати и периодически судорожно дёргается, а его лей-линии переливаются прерывистым сиянием. «Что с ним такое?» – будто торопясь снять с себя любую ответственность, вопрошает сестра. – Кажется, он лунатит. Лунатить в царстве сновидений – да на это нужен талант, – то ли я устала, то ли мой материнский инстинкт совершенно ни к чёрту, но что-то я не волнуюсь. «Будто болен, похоже на горячку» – Сейчас проверим, – моя рука нерешительно замирает у лба фурра. Вот блин. – Голем, – я оглядываюсь на реплику, и мой глаз начинает дёргаться от неожиданной догадки, – Он же покрыт шерстью. Я не смогу измерить ему температуру… таким способом. «А как можно?» – незамедлительно интересуется Голем. – Только анально… О, смотри он снова бормочет. Зеф и правда вертится. Его тощая грудка немного вздымается, будто под ним не простыня, а угли. Человеку в подобных корчах можно было бы уже вызывать экзорциста, на циветты на порядок гибче людей, поэтому я только прислушиваюсь. – В… Во… во-во… – вылетает из пересохшей пасти, усеянной мелкими острыми зубками. – Я здесь, малыш, – мягко шепчу я в трепещущее ухо, – Всё хорошо, я рядом. Ты произносишь слово на «В», что это за слово? Он судорожно сводит брови, дёргает носом и вдруг щерится, словно не желая выпускать на волю требуемое: – Вольфрам! После этого крика припадок заканчивается столь же стремительно, как и начался. – М-м… Кали? –констатирует факт моего присутствия детёныш, – И Голем… А что вы тут делаете? Я что-то натворил? – Нет, ты только бормотал во сне, – успокаиваю его я. – Бормотал? – Да. Это было слово «вольфрам». Припоминаешь что-нибудь? – Много белого и серого. Полоски снизу вверх и перекрестия, – ничуть не взволнованный, Зефир сладко зевает и явно собирается свернуться клубочком для повторного ритуала штурма просторов сна. – На что похоже? – Кажется, это… решётка, Над, – Перекладины на решётке, – едва слышно бормочет фурр, когда я укрываю его одеялом. – Из вольфрама? – Нет, – он сонно облизывает нос, – Вроде это имя, – с этими словами фурр заворачивается в хвост и через считанные секунды засыпает снова. Я смотрю на Голем. Она, пожав узкими плечами, как не в чём ни бывало опускается на четвереньки и цокает ногтями к выходу из комнаты. Я некоторое время наблюдаю за вверенным мне ребёнком, но тот явно заснул глубоко и надолго. Судя по всему, волнения отошли на задний план, и я, поняв, что караулить тут нечего, тихонько выхожу следом за сестрой и нахожу её в моей комнате. Голем смотрит на звёзды, во всяком случае, выглядывает из окна-бойницы. – Мне интересно твое мнение, – говорю я, в раздумье останавливаясь возле гамака, – Как думаешь, это что-то вредоносное? «Подождём – увидим» – как всегда лаконично отвечает моя реплика, и, заметив, что я зажгла глясару, подбегает ко мне ближе, складывая ладошку мне на запястье: «Всё будет в порядке. Не нервничай» – Сегодня не нервничать или не нервничать вообще? – уточняю я, но сестра игриво отпрыгивает и отправляется к себе. Зашибись просто помогла, нет слов. Неизвестно зачем я выглядываю в окно, становясь на то же место, на котором минуту назад стояла Голем. Звёзды равнодушны и недвижимы, как и положено. Может, мы зря ходили в Просторы сегодня? Но ведь дримеры веками водили туда молодняк, и ничего. С другой стороны, у меня на попечении не абы какой молодняк, а фурр-трёхкровка. Я тону в версиях, и, так и не обретя покой, отправляюсь спать, искренне радуясь, что управлять мешком костями будет явно не измученная думами Голем. – Кали?.. Кали, ты спишь? – будят меня с восходом локального солнца. – А? Что?.. Уже нет. Что такое, маленький? – позёвываю я, старательно выжимая из себя приемлемую реакцию. – У тебя глаза красные, – я вижу, как заинтересованно раздуваются его ноздри. – Пустяки… Так в чём дело? – Я хочу заниматься музыкой, – радостно виляет пушистый хвост. – Шикарно. Как именно? – поддерживаю идею я, вытаскивая из пространства чашку дымящегося кофе. – Что если мне начать играть на скрипке?.. Над, ты меня слышишь? – Да, да, прекрасная идея, – киваю я, морщась больше не от горечи напитка, а от отсутствия эффекта, – Ты выспался? – Да, а почему ты спрашиваешь? – Вчера ты вроде как лунатил. После похода в Просторы. – Что, опять? Вот же чёрт, – внезапно восклицает детёныш, но, заметив мой удивлённый взгляд, ловким движением ладошки приглаживает взъерошенный затылок, – Прости, Над, это не совсем лунатизм, а одна из способностей от папы, или, точнее, от бабушки. Она ведь была мара… Вам с Голем ничего страшного не снилось? Если да, то простите пожалуйста, я, видимо, слишком устал, чтобы держать всё под контролем, да и то потрясающее место… – Нормально всё, – я осторожно кладу руку ему на плечо, – На самом деле, это не было похоже на то, что ты вытаскиваешь наружу наши кошмары. Казалось, будто тебе самому снится нечто неприятное, ты бормотал имя, которое мне незнакомо: Вольфрам. Припоминаешь? – Нет, – он задумчиво отгибает назад левое ухо, – Нет, ничего, а потом что было? – Ты проснулся и снова заснул, на этот раз нормально, без верчения и светящихся лей-линий. А сейчас всё в порядке? – Ага, – его глаза такие голубые, как небо после взлёта реактивного самолёта. Что и говорить, Зефиру очень повезло с его мировосприятием. На его месте я бы долго переживала из-за чего-то подобного в его возрасте. – Пойду на кухню, наверное, ты проголодался. Я приготовлю тебе завтрак. – Тогда я поймаю что-нибудь на обед! Ты позавтракаешь со мной? – Малыш, если честно, я не нуждаюсь в еде или питье. – Я не хочу есть один, одному скучно… – тут же жалобно тянет Зефир, придавая своей мордочке максимально грустное выражение. Да этот парень бы Форт-нокс взял, если бы ему захотелось! – Хорошо, позавтракаем вместе, – я смазываю маслом сковородку, краешком глаза сверяясь с тем, не собирается ли Эль пожаловать следом за нами. Актуальный вопрос, когда дело касается контрабандных для его ожирения яичницы и бекона. – Над, а Над? – довольно подпрыгивает рядом со мной фурр, – А пока ты готовишь, можно одолжить твои наушники? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – Так уж и быть, побалуй себя, – выдержав интригующую паузу, с улыбкой разрешаю трёхкровке я, и он с радостным воплем выстреливает собой в сторону лестницы, для пущей скорости пользуясь всеми четырьмя конечностями. – Вольфрам, – говорю я зловеще скворчащим яйцам, посыпая их зеленью, чтобы умилостивить напоследок, – Кто знает, может быть, действительно ничего серьёзного. Вернувшийся Зефир с огромным аппетитом заглатывает всё, что я приготовила, с урчанием облизывает тарелку и кричит «Спасибо!», уже вылетев вон. Похоже, у кого-то планы на день. Или он так избегает собственных раздумий? Ну, не мне жаловаться, расписания занятий-то у нас нет. – Поздняк метаться, – заявляю подошедшему Элю я, показывая пустую сковороду. Тот тянется с нарочито равнодушным видом и ложится, повернувшись ко мне своей мраморной задницей. Хорошая киса, нечего сказать. Надо бы занять себя чем-нибудь. Пожалуй, пороюсь в своих набросках. Как знать, может, к нам заглянет на камелёк Тварь Углов, хоть я и не видела его уже полгода. И почему я такая добрая? Он, может, уже и думать о нас с Голем забыл, а я тут готовлю ему рассказы. Нет, ни за что! У меня что, дел других нет? Я лихорадочно ищу дела. Дела не находятся. – Ладно, пойду поработаю, – объявляю неизвестно кому я, перелистывая блокнот.