Книга шрамов

«Прекрасно. Одно движение лапой. А потом веретёнце, и…» – МА-А-А-А-А-АМ!! Энергия от испугавшихся клиентов взбрыкивает, словно увидавшая крокодила гну, и Дюна выписывает невиданный финт, чтобы всё же поглотить неожиданный выплеск. В тело словно впиваются иглы, лей-линии, недовольные подобным обращением, болезненно тонут в коже, прячась до следующего вечера. Пища ударяет в голову, но тут сын попадает в объятья матери, и Дюна с облегчением отдаёт ему часть своей добычи: – Что случилось, дорогой? Что с твоей рукой, почему ты так её держишь? – Ма-а-а-ам… – только и может что сипеть растерянный ребёнок. Нос матери исследовательски зарывается ему в затылок, бороздя шею, и тепло выдыхает рядом с ухом: – Я поняла. Пойдём, маленький… Бинго, не станцуешь для клиентов бонусом?.. О, спасибо, золотце, я твоя должница! Пёстрая полукровка, плод любви фурры-гиеновидной собаки и псовича с готовностью выскакивает на сцену малого шатра, взмахивая длинными руками, покрытыми узором пятнышек-веснушек. – Мам, я… – Не извиняйся, – Дюна приобнимает сына за плечо, пока они идут к гримёрке, – Бинго пригодится практика… У тебя сегодня случился первый опыт прикосновения? – Да! – И как оно было? – Это было ужасно! Просто кошмар!! – зайдя в комнатку, Зеф уже не сдерживается, и его слёзы вмиг перемешиваются с соплями, – Я не просил… Не хотел! – Это была ошибка? – Нет! – Тебя спасали? Неявный «хнык» позволяет Дюне прекратить допрос. – Значит, Кали… Ну что же ты, Зефир, всё ведь уже закончилось. – Я не хотел… – печально гнёт свою линию сын. – Это была необходимость. Она не желала причинить вред. – Но это было ужасно! Словно она прошла сквозь меня, и… и… Наоборот! Что теперь делать?! Мама, что мне делать?! – Странно, что ты спрашиваешь. Жить дальше, разумеется, – Дюна неторопливо достаёт из закромов платочек и утирает лицо своему детёнышу, – Это ужасный по своей сути опыт, но хорошо, что всё уже позади. – Но… но это ведь должно быть по любви, а не… Не так!.. Мама, почему ты смеёшься?! – О, низкие небеса, – Дюна берёт голову сына в ладони и принимается умывать его, – Да ты вылитый я в молодости. Такой же романтик. – Я не… – Твоя мама была ненамного старше тебя, когда пережила своё первое касание. – Стоп. А разве это был не папа?.. Почему ты хихикаешь? – У тебя сейчас голова кругом пойдёт, если я скажу. – Ну и пусть! Говори всё равно! – Зеф с негодованием пиявки вцепляется в шерсть на животе матери. – Хорошо, я скажу, только не тяни за мех, ты уже сильный… Это был Дирк. – Что… Что-о-о-о-о-о-о?! Дядя Дирк?! – Ага, вот так просто, – Дюна гладит сына по затылку одной рукой, а второй хватает из вазочки жёлтое манго. – Вы с ним… – О, нет-нет. Он тоже меня спас. Всё произошло быстро, я даже предупредить не успела. Бесились, как дети, подо мной треснула ветка дерева, – фурра облизывает нос и смотрит куда-то вдаль, вспоминая, – Мне казалось, меня держит не его рука, а раскалённые кузнечные клещи. Он удушил меня своей энергией, я вырвалась и не знала, куда девать глаза… Хочешь манго? – Мам, как ты можешь есть посреди рассказа?! Дальше-то что было?! – Зефир нетерпеливо барабанит лапой по колену родительницы. – Ну… – Дюна облизывает нос от сладкого сока, – Я маялась почти весь следующий день. Бедная моя головушка трещала, словно мир стабильностью в восемь чеширов. Я была слишком молода, чтобы окручиваться, не была влюблена и всё такое… Дирк казался мне… Над бы нашла слово получше, но я скажу 2старым». Ты ведь знаешь, мы, фурры, растём быстрее людей… Да неужели ты улыбнулся, я уж думала, моего сына подменили! – А дальше, мама? – Зеф подуспокаивается, но всё ещё продолжает сжимать и разжимать кулак. – Утром я надела свой лучший костюм и пришла к Полигону. Дирк был там, и вид у него был ещё более рассеянный, чем у меня, – фурра начинает хихикать, прикрывая нос полосатым хвостом, – Представляешь он нащипал какой-то невероятно страшенный букет полевых цветочков, и выглядел как… Как… О, клянусь своей сущностью, мы взглянули друг на друга, и Дирк пробормотал: «Я всего лишь схватил тебя за руку». Понимаешь?! Всего лишь, Зеф! Мы смеялись как умалишённые. И это событие даже насилием не было! Меня не убавилось, я не понесла никакого ущерба, вообще никакого, понимаешь?! – Но ведь было неприятно… – пытается возразить матери трёхкровка. – Знаешь, дорогой, – Дюна методично слизывает фруктовую мякоть со внутренней стороны когтей, – В этом виноваты обстоятельства, не более того. Дирк спасал меня, редкий человек или житель вирта останется спокоен в такой момент. Да и вообще, редко что получается идеально с первого раза. – Ладно, ладно, звучит убедительно. И что вы сделали? – Не поженились, конечно, – Дюна с усмешкой ерошит сыну загривок. – Это понятно, я про продолжение той встречи. – А. Мы снова прикоснулись друг к другу. – !! – Да, можешь верить своим ушам. Я не хотела запоминать плохое. Так что я пропустила через себя его смех и его радость от того, что вопрос разрешился. И Дирк остался мне добрым другом, и мы вспоминаем тот день с улыбкой, потому что ни один из нас не лишился чего-то важного. Мы просто получили новый опыт, хотели мы этого или нет… А теперь, если ты сделал выводы из моих слов, давай уже вылезать из моей гримёрки и встречать этот мир со всем его несовершенством. И, думаю, Над уже ждёт тебя. Зефир вздрагивает, ероша загривок: – Но как мне… Нам… теперь… – Решать тебе, – фурра встаёт, морщась от ноющего чувства в зонах лей-линий, – Ты уже достаточно взрослый, чтобы жить по Кодексу. Только ты решаешь, шарахнуться от предрассудка или же иметь смелость жить со своим прошлым, понимая и принимая его… Ну всё уже, хватит! Вали давай, не то покусаю! Трёхкровка со смехом уворачивается от шутливо щёлкнувших челюстей матери: – Я всё понял. До скорого, мам, и… Спасибо. О… – Что такое? – Я её чую. Моего наставника. Чётче, чем обычно, – Зеф поворачивает ладонь к носу, рассматривая призрачное свечение. – Такое бывает. Пройдёт через некоторое время, – Дюна подбадривающе ерошит шёрстку на плече сына, – Что ж, иди. Делай свой выбор. Над и правда ждёт его, поникшая и сгорбленная, наверняка мучимая совестью. Э-эй, я вполне могу рассказать об этом и сама, мне не нужен повествователь! Так о чём это я? Я жду Зефира, поникшая и сгорбленная, отданная на растерзание совести. Мне не нужно хорошее зрение, чтобы различить его белый силуэт. Бедный ребёнок, что же я наделала… – Зеф, я… – моя правая рука снова воспроизводит защитный жест, хватаясь за основание локтя левой. Будто так я могу прикрыться. Перед этим ребёнком я чувствую себя как существо с начисто содранной кожей, с нервами, окружающими меня, словно обезумевшее от мириадов ветвей дерево. – Над, всё нормально, – он подходит ближе и расцветает робкой улыбкой. – Я сделала всё возможное, но там был такой сильный ветер, что… – да уж, давненько я не мямлила. Самые кончики прозрачных коготков мягко касаются моего запястья. Я непроизвольно вздрагиваю, встречаясь глазами с учеником: – Беленький… – Всё в порядке, правда. Ты не виновата. – Точно? – оторопело переспрашиваю я. – Да-да. Идём домой. И спасибо, что спасла мою жизнь, – виляет хвостом он, – Тебе пора в хорай, отдыхать. – Я могу попросить подежурить Голем. – Нет, не надо, ты выглядишь усталой, – фурр деловито достаёт карточку перехода, но я останавливаю его: – Я сама всё открою, только… Я точно не должна извиняться перед твоей матерью? – Она всё понимает. Иногда Дюна – настоящее сокровище, за исключением тех случаев, когда она перебрасывает на меня ответственность за своего отпрыска. – Всё. Нормально, – без слов понимает мой вопрошающий взгляд ученик, пока мы бредём до Шпиля. – У меня только один вопрос, – я отдираю друг от друга предательски слипающиеся веки. – Да? – Во время этого… прикосновения я на долю секунды почувствовала себя… тобой. Не знаю, как сказать. Словно… побывала в твоей шкуре. Ты тоже… испытал нечто подобное? – Да, – фурр чуть заметно ёжится, – Я чувствовал внутри… Что-то плотное и чёрное. Это и есть сила мононоке? Я молча киваю. – Мне казалось, что оно где-то в груди, но на самом деле оно и в костях. Прогрызает… ход наружу. – А ты, – перебиваю ученика я, – Не смог почувствовать, каково это – быть человеком? – Ух, я был словно слепой кутёнок! – тут же усмехается фурр, – Ваши людские органы чувств ужасно несовершенны, подумать только! Я облегчённо выдыхаю, слыша, как он тараторит. Границы миров размываются, и я отправляюсь в реальность моего носителя, унося за собой тайну, которую скроет размытое эмоциями состояние моего ученика. Айлурио был прав. Моя природа мононоке медленно, но верно начинает брать верх. Так и есть. Я умираю.