Книга шрамов

Уныние считается одним из смертных грехов. Не сказать, что мне нравится концепция, однако я согласна с тем, что уныние – гадкая штука. А вопить от боли мне не позволяет пресловутая гордость. Так что, дабы не думать о том, сколько заноз и грязи набилось в мои раны, я напеваю, словно чокнутая, пока меня волокут в место, названия которого я и знать не знаю. – Так что? – вопрошаю я, когда Вольфрам приковывает меня к некоему приспособлению, похожему на удерживающее устройство для буйнопомешанных, – Чем ты покорила сердца меха-тварей? – Молоком Мотылька, – неохотно отвечает она, затягивая ремни на моих запястьях. – А. То есть твоя харизма не при чём? – Долго ты ещё будешь хорохориться? Ты проиграла. – Проигрыш это всего лишь поиск новых решений, – парирую я. – Насчёт нового ты абсолютно права, – женщина почти нежно шипит, приближаясь к моему лицу, – Поверь мне, ты станешь лучше! – как это мило с твоей стороны, – хлопаю ресницами я, – Я тоже тебя люблю, сахарок. Вольфрам отвешивает мне пощёчину, и я выплёвываю очередной зуб: – Ещё немного, и я стану фанаткой каш и смузи. – Это невозможно! – Согласна, каши на всю жизнь это… – Заткнись, заткнись!! – она суёт мне в нос маску, в которую точно подаётся какой-то газ – и я с наслаждением делаю глубокий вдох, понимая, что мои натруженные конечности начинают неметь. – Падла!! – орёт Вольфрам на границе моего сознания, – Ты нарочно развела меня на наркоз своей болтовнёй!! – Да пошла ты, – напоследок пьяненько улыбаюсь я. Пок! Пузырёк розоватой слюны лопается на моих губах, и я с превеликим удовольствием заныриваю в небытие. Она не станет трогать меня, пока я ничего не чувствую, ведь ей хочется натешиться моими криками и мольбами. Сейчас же я постараюсь восстановиться. В тот самый момент, когда я готовлюсь окончательно вырубиться, на окраину раскуроченного виска, прихрамывая, приволакивается мысль: «Чёрт. Я испортила Зефу первое свидание» И на этом наступает блаженный покой. И пусть она месит меня ногами, если хочет. Я – эйдолон, и я изволю крепко спать. *** «Я его нашёл» Вольфрам замирает с зажатой в руках колбой. После того, как эта хитрая сука, взявшая себе имя индийской богини смогла провернуть финт с наркозом, женщина-киборг никак не могла найти себе места. Захлёбываясь от ярости, Вольфрам отыгрывалась сначала на бестолковых меха-тварях, а затем – на лаборатории. Но, судя по всему, этой колбе предстояло выжить. – Где? – фигура в потрёпанном дениме нарочито осторожно возвращает стеклянное изделие на место, и даже привыкший к закидонам хозяйки Сак конвульсивно вздрагивает под взглядом разных глаз: «Прошу за мной» – Хороший мальчик, – Вольфрам хозяйским движением треплет его за ответвление левого рога, – Порадовал мамочку. Портал приводит их к маленькому домику. – Братец, я знаю, что ты здесь, – сахарным голоском выводит захватчица миров, тщательно скрывая дрожь в голосе, – Выходи, давно не виделись… Или ты забыл меня? Забыл, как подобрал меня, словно подзаборного щенка, прятал ото всех, пробовал чему-то научить, а потом внезапно бросил, – правая рука Вольфрам выпускает скрытые лезвия-когти, и на косяке остаётся яростная пометка в виде глубоких царапин, – Я вхожу. И не говори потом, что я не предупреждала! Она открывает дверь и встречается с ДиЭ лицом к лицу. Молчаливый удивлён, и, кажется, не собирается сопротивляться. – Здравствуй, братец, – Вольфрам ласково бодает его головой в ключицу, – Погляди, что из меня сделали. ДиЭ шокированно пятится, и женщина входит в дом, предварительно подав Саку знак не вмешиваться. – Что же ты молчишь? Не рад меня видеть? Или снова в ходу ваши дурацкие запреты относительно того, кому говорить, а кому молчать?.. Ты знаешь, – Вольфрам находит на обеденном столе булочку из муки грубого помола и рвущим движением отламывает от неё кусок, – Я ведь ходила к тебе домой. В Бастион. Удивительное дело: даже прижатые к стенке, они клялись и божились, что знать тебя не знают. Однако я нашла запись о себе, сделанную на устройстве под названием Мокша… Не желаешь ли вернуться туда и рассказать, что из меня сотворили? – металлическая рука двигает пальцами у самого лица ДиЭ. Тот невольно принимает боевую стойку. – Что такое, братец? Ты что ли… Ха-ха, боишься меня? Что же ты молчишь, скажи… – Оставь его в покое! – слышится из-за спины Молчаливого, и Лапочка, зашедшая с чёрного хода, в мгновение ока оказывается между мужем и незваной гостьей. Танцовщица взъерошена и скалится, и лишь одёргивает руку мужа в ответ на попытку отвести её в сторону. – О. Люблю новые действующие лица. А Сак не догадался о второй двери, вот же недалёкое изделие, – ничуть не испуганно произносит Вольфрам, с интересом разглядывая фурру. – Уходи! Тебя сюда не звали! – А кто ты та… – Полюбуйся, что с ним сделали из-за того, что он тебе помог! ДиЭ изгнали из Бастиона, предварительно запаяв рот за все те секреты, что он тебе доверил! – Что? – впервые за всё время Вольфрам делает шага назад и выглядит потрясённой, – Пусти… пусти меня посмотреть. ДиЭ настойчиво кладёт ладонь супруге на плечо, и Лапочка неохотно сдаётся, продолжая буравить женщину-киборга глазами. – Они… – металлические пальцы неловко касаются краёв маски, чувствуя неподвижность жёсткой кожи, – Сотворили… Я не знала. Я думала, ты бросил меня… А эта женщина… спасла тебя? Лапочка вострит уши, не веря в происходящее. ДиЭ и эта ужасающего вида женщина по-настоящему близки, раз они в состоянии поддерживать персональный ментальных канал связи. Впервые за время супружества лисица-майконг ревнует своего мужа. – Я… Я должна извиниться, – натужно проговаривает своим странным голосом Вольфрам, делая шаг назад, – Я больше не сержусь. Мне не были известны все обстоятельства, и… Семпай, почему она молчит? Она меня ревнует, да? Погоди-погоди, а маленькая лисичка с висячими ушками, выходит, ваша с ней… Нет, как ты мог, я ничего ей не сделала, ты что! Ты же мне как старший брат, которого у меня не было, а твоя дочка, выходит, за племяшку. Как было бы здорово иметь семью… ДиЭ медленно подходит к женщине, но та уже преодолела оцепенение горестных мыслей: – Нет, нельзя это так оставлять. Оставлять без мести то, что они сделали с тобой! Назови мне имена, братец – и я отыщу их и заставлю дорого заплатить за то, что они с тобой сделали! Я заставлю их дорого заплатить за то, что они сотворили с твоим лицом и твоей прекрасной, бесконечно доброй улыбкой!.. Отчего ты молчишь, братец?.. Ладно, если ты не сдашь мне виноватых – я сотру весь их Бастион в пыль!.. Нет-нет, не желаю ничего слышать, я большая девочка с армией, жаждущей сеять смерть и разрушения! Пока, братец, была рада тебя видеть. Встретимся после того, как я завоюю эти бескрайние земли, – Вольфрам подходит ближе и целует Молчаливого в висок с какой-то подростковой неловкостью. – Дочка… – Лапочка шокированно оседает на пол домика, прижимая уши к голове, – Она… Оно видело нашу дочь!.. Нет, ничего не в порядке, пусти!! ДиЭ крепко обнимает свою супругу, не давая ей кинуться за дверь. – Почему ты раньше не сказал, что она может быть опасна?! Она сумасшедшая, ты видел эти чёрные потёки на металле? Её надо остановить! А энергетический след? – лей-линии танцовщицы зажигаются, фиксируя остатки энергии, – Она пережила столько боли и страданий, что скоро превратится в мононоке! Бывший Молчаливый зажмуривается, качая головой. Если бы не жена, он бы уже не сдержался и принялся рыдать от бессилия. Его покалеченное тело не в состоянии сражаться. Не хватит аргументов убедить. И он не сможет причинить вред женщине, которая осталась в его глазах ребёнком, просящим о помощи и о том, чтобы её одиночество закончилось. «Нужно предупредить Бастион» – наконец, решает изгнанник, вставая с корточек. – Уверен? После того, что они с тобой сделали, разве это не их проблема? ДиЭ поворачивается к Лапочке, и его жена словно наяву видит хрупких учеников, которые не должны отвечать за преступления наставников. – Твоя взяла. Зови своего хохлика, я напишу записку. У меня почерк мельче… Только одна просьба, чтобы я не выщипывала шерсть на голове: скажи, что с нашей дочерью всё в порядке, что ты, несмотря ни на что, уверен в словах этой женщины. ДиЭ без раздумий кивает, и Лапочка, ни медля ни секунды, хватает листок бумаги и ручку.