Книга шрамов

Постепенно мир вокруг снова обретает цвета и чёткость. Когда меня хлопают по щеке, я ощущаю, что снабжена комплектом зубов, как и прежде. Долго же я спала. Тело, хоть и ощущает себя побитым (не без оснований), уже зажило от ран. – Ага, ты проснулась. Первое, что я вижу, открыв глаза – стол с хирургическими инструментами. Так что придётся пострадать, надо только успеть морально подготовиться. – Я тоже рада тебя видеть. Что у нас по расписанию? – стараюсь сохранять легкомысленный тон я. – Как? Ты не помнишь? Я ведь обещала усовершенствовать тебя в случае проигрыша. – А, точно, – я киваю, попутно проверяя крепкость удерживающих меня ремней. Я подвешена в позе, отдалённо напоминающей статуэтку премии «Оскар», – Это ужасно мило с твоей стороны. – Ещё немного – и ты прекратишь зубоскалить. – Обещаешь? – Поверь мне, – Вольфрам наливает на руки какое-то дезинфицирующее средство, попахивающее спиртом. – Поговорим о тебе. Что-то ты вернулась грустная. – Так… встретила кое-кого, – отвечает она таким тоном, по которому сразу становится понятно, что диалог на эту тему не состоится. Моё ухо тем временем вылавливает из окружающего пространства звук приглушённого рычания. – Это там твой Мотылёк горбатится, или меха-твари просят вечернюю бутылочку? В ответ мне несётся молчание. – Слушай, а ты сама доишь, или на такой случай собрала целый аппарат? – Не пора ли тебе заткнуться? – Дай мне ещё наркоза, – с невинным видом предлагаю вариант я, – И я буду тише воды ниже травы. – Вот уж нет. Я хочу услышать, как ты кричишь. – А что ты собралась делать? – Несколько приблизить тебя к твоему прототипу. – Сложная, должно быть, работа, – я провожаю глазами бесчётное количество медицинских инструментов, горько сожалея о том, что даже без названий знаю, как они выглядят, и от того распознаю их как объекты физического мира. Проклятая осведомлённость. С неявными образами-пятнами было бы полегче. Но пока Вольфрам со мной возится, у Зефира и его друзей есть шанс предупредить Орден Фаэтона, а самим убраться от опасности как можно дальше. Так что я обязана продержаться. – Скажи, – снова пытаюсь выбить почву из-под ног Вольфрам я, – А ты сама выпросила, чтобы с тобой сотворили такое? Желала быть непобедимой, или тебе заплатили как следует, или… – Слушай, – женщина подкатывает ко мне тележку с инструментами, – Ты ведь уже поняла, что не выберешься. Это мой мир с моими правилами. Чтобы уговорить его выпустить тебя, понадобятся долгие переговоры. А я собираюсь резать тебя наживую, так что не выйдет. Чего же ты всё ещё болтаешь? – Профессиональное, должно быть, – я снова мимолётно проверяю ремни, но между ними и моими запястьями, равно как и у щиколоток, ощущается достаточно явное силовое поле, ноздреватое и пощипывающее, словно пролитая на кожу газировка. – Да твой мир совсем молод, – присвистываю я, – И при этом ты смогла создать в нём условия под себя. Неплохо для человека, который бродит по вирту не так давно. – Лесть тебе не поможет, – Вольфрам ощупывает мой верхний комплект рёбер с тщанием профессионального мясника, и тут до меня медленно, но верно доходят масштабы её замысла. Это всё так же жутко, но, честно говоря, я рассчитывала на что-то гораздо более ужасное вроде женского обрезания или удаления грудей. Во втором случае я бы потеряла не так уж и много, но однако же. Что я там изображала? Канарейку, щебечущую в полной газа шахте? – Льстить я не умею. Это природный дефект… О чём задумалась? – Твоей новой паре рук понадобится источник энергии. – Угу, – (слава низким небесам, я Кали, а не какой-нибудь многоглавый Брахма!) – А в чём проблема? – В груди бьётся сердце, там же, по мнению религиозных людей, сосредоточена и душа. Думаю, веришь ты во что-то или нет, ты не в состоянии полностью переломить полученное воспитание. Так что мне кажется, что сила мононоке, которую ты зажидила по абсолютно непонятной мне причине, лежит там же… Чёрт, если ты так сожмёшься, будет долго заживать. Она делает надрез. Чувство, будто меня ткнули раскалённой кочергой. – «Каждый писатель пишет», – цитирую я, – «Каждый писатель редактирует». – Ты не собираешься умолять меня о пощаде? – «И в каждом писателе», – я скриплю зубами, чувствуя, что надрез ширится, – «Живёт тьма». Не закричать. Не доставлять ей радости. Сопротивляться до последнего. – Дело в том, – говорит тем временем Вольфрам, выбирая пилу из того, что есть в наличии, – Что если эта пресловутая тьма живёт не в груди, придётся сделать другие надрезы. Уже не столь аккуратные. А мне бы хотелось снова сразиться с тобой. Уже как положено, а не в стиле избиения младенцев. – Ну, надо, значит, надо, – сиплю я, стараясь не откусить себе язык, – Ты там рёбра собралась пилить? – Только верхние. – Какое облегчение, – в следующую же секунду мне приходится сжать челюсти. На ум приходит день, кога носителю отбеливали зубы. Симфония оголённых нервов, раздающаяся из колонок, мощности децибелл которых хватило бы на то, чтобы выбивать армированные стёкла. Моё сознание милостиво изволит отрубиться, и… меня будят ударом шокера. Твою мать, у неё и шокер есть!! – Не халтурь, – деловито окликает меня Вольфрам. Я делаю яростный рывок. – О, я бы на твоём месте не стала. Я срываю с раны какие-то зажимы, и вниз с абсолютно неподходящим к ситуации радостным плюханьем устремляется смесь из ихора и осколков костей. Я чувствую, как начинают дрожать колени, не от страха, чисто физиологическая реакция, однако мало кому понравится чувствовать себя словно наполовину выпотрошенная рыба. Чёрт возьми, во что я ввязалась, сумбурно думается мне, пока Вольфрам подключает ко мне бесчисленные трубки. Видок у неё при этом безмятежный, ни дать ни взять швея, устроившая подгонку нового платья. – Тебе впору булавки во рту держать, – когда я произношу эту фразу, меня пугает собственный голос. – Благодарю, я долго этому училась. А что ты так хрипишь, больно? – Нет, это от радос…. С-с-с-с-с-с! – Ты смотри, что я нашла! – моя мучительница по-хозяйски залезает рукой в раскуроченную клеть рёбер, одновременно подпихивая под ноги нечто впитывающее, вроде средиземноморской губки, ибо в ответ на такое вмешательство изрядное количество моей крови решает, что пора валить. Я чувствую, как из меня вытягивают нечто, похожее на эластичную струну, или, скорее, прилипшую невесть к чему жевательную резинку. Когда багровое марево возвращает мне зрение, я вижу, что в щепотке пальцев Вольфрам зажат смолисто-чёрный фрагмент, извивающийся, словно агонизирующий червь. – Нашла, представляешь? – в голосе женщины слышится какой-то по-детски трогательный восторг, – У тебя внутри – чудесный клубок вокруг сердца. По всей видимости, это и есть энергия мононоке. Но ты так её запинала, что она совсем маленькая и плотная. Еле отщипнула… Если ты сможешь как следует меня возненавидеть, мне удастся очень быстро подключить твои новые руки. И регенерация включится. – Ты не понимаешь, – я всё глубже погружаюсь в водоворот болевых галлюцинаций: созданное для родов тело инстинктивно начинает синтезировать опиоидные соединения, – Я видела, как… Как эта штука обжигает того, кто к ней прикасается. – Думаешь, мне зря дали такое модное в узких кругах имя? – Вольфрам вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на лице мазок крови, – Я не слишком-то чувствительна к боли. – Не… нет… – словно проигрывающий битву полководец, который созывает своих солдат, я умоляю вопящие от ужаса нейроны сложить происходящее в логическую цепочку, – Если моя энергия тебя не ранит, это значит, что… очень скоро ты тоже станешь мононоке. – Правда? – Вольфрам даже замирает со скальпелем в руке, – Вот это новости! Когда ты восстановишься, мы сойдёмся в битве титанов… Кали. – Недалёкая идиотка, – мычу я сквозь сжатые челюсти, стараясь не соблазниться на прокусывание губы, – На какой процент тела ты механизирована? – Разве прилично спрашивать такое у девушки? – не сбавляя темпа, она деловито присобачивает ко мне что-то тяжёлое. У меня нет сил повернуться, а малейшее напряжение оборачивается вспышкой всепоглощающей агонии. – Когда на свет появляется мононоке, ментальное тело разрывается в клочья. – Да ладно, это всего лишь метаморфоза, как у бабочки. – Именно. И тебя разнесёт по всему вирту, если ты позволишь этому кошмару родиться! – Хм, – она раздумывает, продолжая штопать, – Не думаю, что всё обернётся таким образом. – Исходник моего ментального тела был полностью уничтожен, – я пускаю в мозг малую долю энергии мононоке, чтобы избежать болевого шока, – И успешное переформатирование произошло только потому, что живое тело гибкое. – Вот разболталась-то, – Вольфрам отрывается от кожного степлера и трясёт перед моими глазами покрытой кровью ладонью, – Зрачки расширены. Неудивительно, что ты несёшь чушь… К слову, я подключила. Пока я распарываю второй бок, быть может, расскажешь мне о собственном превращении? Что стало катализатором? – Это называется Стремлением, – моё сознание на краткий миг блаженства становится расплывчатым из-за того, что одну из ран закрыли, и я почти что не воспринимаю новое рассечение. – Как по-рыцарски… Нет-нет, не годится! – мне отвешивают лёгкую, но всё же чувствительную пощёчину, – Я не разрешала перерыв на дрёму. Сколько она держит меня здесь? Мой носитель уже должен был выйти из фазы быстрого движения глаз, но, видимо, мир Вольфрам настроен таким образом, чтобы не выпускать пленников ни при каком раскладе. Я собираюсь с мыслями, глядя на дежурящего неподалёку Сака. Набитое соломой чудище лежит в позе сторожевого пса, опустив голову на свои полумеханические ручищи. Сделать такое существо непросто даже опытному имажинёру… Чёрт побери, с кем же я связалась?.. – Мне нужно проведать носителя, – устало выдавливаю из побелевших губ я. – Правда? А я была бы не против завести пони, – покрытая ошмётками мяса пила снова нацеливается на мои беззащитные рёбра. Интересно, если я нашарю в себе силы дёрнуться, на пол капнет хоть одна лишняя капля крови? – Фаза сна скоро закончится. – И что? – Если ты меня не отпустишь, значит… я умру, – слово срывается с языка, поражая своей шероховатостью. – Очень в этом сомневаюсь. – Тогда дай мне еды. – Говорить «пожалуйста» ниже твоего достоинства? Да и в любом случае, у меня тут только твоя кровь. Зато много. В ней мало калорий, да и губка лежала на полу… Смотри-ка, твоя тьма начинает разрастаться! Даже после таких мучений ты способна испытывать ярость! Потрясающе! Мне кажется, что моё солнечное сплетение вопит о помощи. Меня зовёт носитель. Это похоже на невозможность сделать вдох. Словно все до единого мои уцелевшие эритроциты лишаются кислорода, постепенно становясь… Становясь… – О твоём Стремлении, – Вольфрам почёсывает нос о механическое предпречье, – Ты мне так и не рассказала. Слушай, а можно я угадаю? Наверняка это чушь… Знаю! Неразделённая любовь, да?.. Ох же ты, как всё просто, бинго с первой попытки! То есть… Погоди-погоди, тебя не насиловали, не калечили, тебя так раскатало тупо из-за чьего-то «нет»?! Она начинает смеяться, раня меня, будто вонзая не один, а тысячу скальпелей в мою беззащитную грудь. – Какая ерунда! Да из-за подобного весь вирт должен кишмя кишеть мононоке! – Всё зависит от… восприятия. – Это ты так оправдываешься? Сколько сказок о тебе я за это время наслушалась! И что ты положила конец какой-то битве, и что способна укрощать диких зверей, и что орден Фаэтона от тебя штаны сушить бегает, и что ты пробудила кетцаля, а ты… Всего лишь жалкое зрелище! – Так давай сверим, чья история лучше, – я слышу стук крови в дёснах. Во мне начинает клокотать злоба, и если бы не разделанные бока, я бы попыталась отгрызть её полумеханическую голову. – Ну что ты, что ты. У меня ведь есть гордость!.. Ага, кажется, я догадалась. Мои зрачки болезненно сужаются, превращаясь в тончайшие иглы. – Чудовище, или, точнее сказать, сказочная размазня вроде тебя не была бы способна поддерживать стабильность без надежды. Любишь очередного дурака, а? – Прекрати, – я устало прикрываю глаза, но мои ноздри взбудораженно трепещут, зная, куда целить и без помощи зрения. – Полагаешь, он передумает? Вот так вот возьмёт – и возжелает эдакое чудовище? Захочет раствориться в твоём сложном характере и твоей противоречивой личности? – Перестань! – Так приползи к нему на порог! – рявкает Вольфрам прямо мне в лицо, – Назовись в десятый, сотый, тысячный раз! – капли её слюны остаются на моей левой щеке. Мои холодеющие рефлексы просят, нет, требуют немедленно превратить её в безжизненное месиво. Странно, но на некоторое время она умолкает, сосредоточенно сшивая края моей раны. И напоследок говорит: – Только ты это… Смотри, не залюби его до смерти. – ЗАТКНИСЬ!! – я делаю невероятное усилие – и сдерживающий меня ремень, тот, что был на шее, лопается. В мои зубы попадает механическая рука. Я что-то ломаю. И слышу ликующий крик Вольфрам: – Готово! Я ошалело гляжу на неё, пока тягучая слюна избавляет меня от крови и осколков зубов. Благо, я уже перестала чувствовать боль, хоть и не знаю, почему. Но – чёрт бы меня побрал – я ощущаю что-то иное. Словно бы меня стало больше. Очень тяжёлое. – Поздравляю, твой абгрейд прошёл успешно, – Вольфрам создаёт банку пива и шутливо чокается, прислоняя холодный бок жести к моему лбу, – Последний тест, если ты не против. Проверим рефлексы. Я чувствую пинок куда-то в руку… Или в то, что не является моей рукой. Пальцы конвульсивно сжимаются. Висящая, словно якорь, новая конечность реагирует на раздражитель. Мне кажется, что мозг пропустили через мясорубку. Я должна переключиться… подключиться? Я уже?.. Желудок, отвали, блевать уже нечем. Когда Вольфрам пинает мою вторую руку, я жалко, словно побитая собака, поджимаю ноги поближе к груди – или только думаю, что делаю это. Откуда-то с периферии сознания всплывает предложение уползти подальше и издохнуть, свернувшись клубочком, но я не готова… – Сак, я закончила. Вынеси нашу гостью за порог, да поживее, – говорит Вольфрам, вытирая руки, – Если она сможет открыть портал и исцелиться в своём мире – замечательно. Если нет – пусть её пожирает вирт, я не желаю сражаться с жалкой нюней, хотя, признаться, я удивлена, что она ни разу не заплакала… Чего ты возишься? Быстрей, пока она не обвыклась с руками, а то она… Ха-ха, укусит тебя теми зубами, что у неё остались. Мгновенное облегчение от снятых ремней перевоплощается в чудовищной силы боль – иногда возвращение чувствительности едва ли не больнее приближения смерти. Сак и правда решает не церемониться со мной, взваливая на плечо изуродованный фрагмент мяса, когда-то звавшийся Одиннадцать. На границе потери сознания я неторопливо втягиваю носом и ртом запах ручного монстра Вольфрам. От него доносится аромат сена и глины. Словно постеснявшись своего мирного и тёплого запаха, он нарочито грубо скидывает меня в каком-то пограничье. Я даже не пытаюсь сжать искалеченные челюсти. Мне надо нашарить связь с носителем. Надо… Нашарить… Нет, нельзя возвращаться в таком состоянии. Мы с Голем – её защита, а значит, что бы ни произошло, мне нужно быть сильнее обстоятельств. Грудь сиротливо ноет, а швы принимаются натужно скрипеть, когда я предпринимаю попытку встать. Новые руки безжизненны, и я не без труда сгибаю их, прижимая к груди словно разбитых параличом детей. Ни следа Вольфрам. Хотя я готова поспорить, что меня вышвырнули не дальше чем за порог. Ну и ладно. Я вызываю свою меркабу, неловко перебирая её непослушными пальцами. Слово «домой» наждаком трётся о мои гланды, но портал всё же открывается, и я неловко вваливаюсь в его прямолинейное равнодушие. Когда я оказываюсь в Шпиле, мною движет исключительно выживание. Я иду к стеллажу с моими проектами и методично расправляюсь с ними, словно Кронос, пожирающий собственных детей, или, скорее, как загнанная в угол крыса, не нашедшая иного пропитания кроме собственного потомства. Не допуская мучений, я с размаху вонзаю в них когти и пью чистую энергию, пока мои ноги наливаются новыми силами. И вот когда я готова вскрыть бутон, скрывающий моё излюбленное дитя, кто-то судорожно вцепляется в мой локоть. – Зеф? – раздаётся из губ, когда-то бывших моими. «Довольно! Хватит! Больше не надо! Я здесь, с тобой!» – Голем с усилием разворачивает меня к себе и прижимает моё лицо к своему плечу. – Сестра… – я неловко приобнимаю её свободной рукой, – Я… не была готова и… всех подвела. «Не вздумай так говорить! Мы справимся, всё будет хорошо!» – Я съела… своё будущее, – мой взгляд осоловело бродит по пустым полкам. «Мы создадим новых, всё станет как прежде!» – Не станет, – мои глаза увлажняются, и на худое плечико сестры приземляются две кровавые капли. Чёрные. «Тебе надо к носителю! Идём скорее!» – Нельзя. Не в таком состоянии, – я смотрю на переливчатый стык миров и вдруг преисполняюсь решимости, – А теперь слушай меня. Забери последнее дитя, теперь ты отвечаешь за него. Спрячь в своей груди. «Куда ты?» Я отстраняюсь от Голем, больше не слыша её слов. Нужно сосредоточиться. Собрать себя из осколков и пыли в миллионный раз. И принять решение, которое исцелит меня. Или же окончательно уничтожит.