Odi et amo // Ненавижу и люблю

      По длинным коридорам Зимнего дворца сопровождаемая наследником престола устало шла очаровательная Ирина Ивановна Воронцова. Она казалась совершенно крошечной в сравнении с идущим рядом с ней Павлом Петровичем, хотя и тот не считался совсем уж высоким при дворе. Проходящие мимо дворяне, спешащие к императрице по своим великим делам, выглядели трепетно и взволнованно. – Надолго собираетесь в Италию? – вдруг спросил наследник, на ходу хитро заглядывая в растерянное и печальное лицо. – Как поправлю сыновье здоровье, так сразу обратно в Петербург. Я так надеялась, что она даст свое согласие… – Вы первая, кто обращается к ней с подобной просьбой. Была б моя мать чуть озабоченней такими дворянскими бедами, страна цвела вдвое сильнее. – Мне мила подобная забота, Ваше высочество, но раз уж матушка-императрица изволила отказать, значит так тому и быть. Передайте мое пламенное поздравление князю Свечникову, ежели появится он при дворе ранее нас. И прошу Вас, Павел Петрович, миленький, не говорите ей ничего о Ванюше.       Воронцова поклонилась наследнику и последовала за дворецким до экипажа. Столь долгое время, благодать в теплую погоду, ее ожидали нянька с сыном. Иван был слаб здоровьем, бледен и более походил на живого мертвеца, чем на красивого мальчика, каким по сущности и являлся. Графиня, скорбно улыбаясь, на немой вопрос умоляющего взгляда только пожала плечами и успокаивающе провела ладонью по лицу сына: государыня императрица запретила раннее обращение, однако обязалась молчать, что у столь крепкого по крови вампирского союза вдруг родился самый обычный ребенок.       Светлые глаза от болезненной поволоки смотрели на нее с ожиданием чего-то худшего. Ивану только исполнилось шесть, его тяга к знаниям и светской жизни, о которой ему все рассказывали в поместье, была удивительно живой и приятной сердцу. Однако лишь совершенно недавно без определенной опаски он смог выходить из дома, не боясь тут же растерять остатки здоровья. Воронцова надеялась, что выезд в Италию, прогулки по набережным и теплый климат поспособствуют укреплению организма, его настоящей детской крепости.       Во многом так и было. Морской воздух был приятен Ивану, а сопровождение рассказов матери об отце и его даже мелких служивых подвигах укрепляли душу. Твердая уверенность поступить на государственную службу, словно отец, к взошедшему на престол Павлу перехватывала дыхание, заставляя разразиться жутким кашлем, полным странного и до смерти пугающего восхищения. Ожидание возвращения домой горело в красиво сияющих на солнце глазах. Путешествующая с ними княгиня Голицына с легкой завистью смотрела за этим растущим цветком, почему-то уверовавшим во что-то светлое и нежное в этом мире. Своих детей у нее еще не было, потому наблюдение за Иваном проходило будто за собственным осчастливленным чадом.       Путешествие казалось слишком долгим. Итальянский у юного графа окреп вместе с его переменным здоровьем, все еще жутко подводившем в неожиданное время. Все мольбы вернуться в Петербург увенчались успехом ближе к лету девяносто девятого, когда вдруг неожиданно стало неспокойно в уютном городке, где на тот момент они проживали. Путешествие домой намеренно затягивалось, превратилось в чуть более полугодовой путь, и в родные городские просторы мальчик вновь вернулся приболевшим. Зиму и почти всю весну они провели взаперти собственной городской квартиры, не пуская ни друзей, ни важных чиновников, как бы сильно они ни ломились в двери, желая увидеться и поговорить о поездке.       Воронцова неистово пыталась добиться императорской встречи, желая повторить свою просьбу: вот он, ее сын, подросший и окрепший, почти десятилетний, готовый служить Его величеству и будущим наследникам. Только обратите, и вырастет уже достойная служивая единица. Екатерина Алексеевна отказала по причинам слабости, но ведь сейчас все иначе, даже если сама сила не столь велика и прекрасна, как у многих других. Сохранить жизнь своему чаду – вот все то, чего она желает больше всего на свете.       Павел не отвечал на письма. Вместо него слал весточки Александр, его сын, и по неосторожности обмолвился приглашением, якобы брошенным отцом в попытках совладать с прислугой. Воспринятая всерьез фигура речи сыграла злую шутку, и Павел неожиданно столкнулся с тем же экипажем, замерев в пугающем виде на парадной лестнице. Письмо его удивило, однако игра извечно удавалась ему хорошо, и он лишь кинул прислуге приказ разместить графиню с сыном в какой-нибудь из комнат, более подходящей для каждого из них вместе или по отдельности – как уж пожелают, ведь дворец по большей своей части пугающе пустует.       Император был нервозен и суетлив внутри, хотя внешне казался удивительно спокойным. По одному лишь виду его ожидалась скорейшая смерть. Уехать из дворца, поняв происходящее, Воронцовы не успели. Графиня столкнулась в коридоре с растерянным Александром; руки его были в крови, но ощущать отцовскую достаточность он не желал и оставил своим друзьям довершить начатое ими же. – Я не позволю никому узнать, Александр Павлович, – почти шепотом проговорила Воронцова, замерев в дверях спальни. Она была напугана тем взглядом, что вгрызался в ее крохотное тело. – За свою вину мне не искупить грехов. Он должен был остаться жить, – тревожился он, выдавая всего себя дрожью голоса. – Нужен ли гарант молчания, сударыня графиня? – Увольте, нет! Лишь только просьбу мою, как время настанет, выполните, умоляю.       Александр кивнул, боясь упустить очередную судьбоносную сделку за эту ночь: его уже отпустили с места происшествия, не дав убиться горем, а теперь и графиня отпускает его за будущую просьбу. Воронцова в благодарности склонила голову и все тем же тихим голосом произнесла: «Спокойной Вам ночи, мой император». Дверь за ней тихонько затворилась. Растерянный монарх остался на пороге, а ее лицо просияло уверенностью. Не сегодня – завтра, а может и через пару лет, ее мечта осуществится.       Решение протянуть до совершеннолетия пришло ей в ту же ночь. На утро она решительно призналась в этом сыну, слезно просила понять ее и простить, если он только сможет. Мальчик обессиленно и сонно кивал, оправляя на шее тугой бант, и лишь внутренне просил кого-то выше себя, кого-то выше матери и императора, чтобы ее мольбы о хранимых секретах и обещаниях были услышаны.       В четырнадцать лет, осенью тысяча восемьсот четвертого года, во время уроков юный граф упал без сознания и долгое время не приходил в себя. После падения, казалось бы, на мягкую поверхность, да и при очевидном недовесе, ничего не могло случиться, однако синяки и кровоподтеки появлялись даже от просто нажатия на кожу. Долго он не вставал с постели, одолеваемый температурой и жутчайшей слабостью: даже собственная рука ему казалась тяжелой на подъем. Ел Иван еще меньше обычного и потому восстанавливался довольно продолжительное время; оттого, пришли к выводу слуги, частью кровоточили десна, заставляя мальчика днями исключительно пить.       За пару лет он так и не вырос до мечтаемого, не смог по болям и неспособности ходить без крепкого упора трости, а потому поступить на желаемую службу. Подался от безвыходности заниматься бумагами. Здесь было удобно сокрывать и прикрытый глаз, гноившегося, оттого слезившегося и постепенно теряющего зоркость и точность. Глаз был извечно пугающего кроваво-желтого цвета, потому вся работа проходила в отдаленном кабинете под присмотром старшего небоязливого офицера, к которому он и поступил под опеку. Он же и помогал мальчику передвигаться по управлению, просил первым сложить графу экипаж.       Воронцов злился, прося помочь или не получая отклика на прошение оставить его. Шло время, и ему начало казаться, что зрение становится хуже и на нетронутом недугом глазу. Сплевывая в красный то ли от крови, то по цвету самой ткани платок, он фырчал и вновь налегал на трость. Он боялся упасть, боялся, что трость подломится под крепким сжатием, или кто вдруг решит подшутить над ним. Из-за болезни, что никак не вылечить, росли озлобленность и паранойя, но никак не великие офицерские качества, воспетые им еще в далекой по времени и силам Италии. Все бы отдал, чтобы путешествовать по миру и видеть его очарование, а не просиживать в пыльном кабинете время, подтирая болезненный слепой глаз в тайне от начальника, уверенного, что все в порядке.       В семнадцать он официально получил свой титул. Почти слепой граф Воронцов в парадном мундире ехал на встречу с государем в сопровождении своей оживленной крохотной матери. Показаться таким перед своим жизненным командиром было постыдно, хотя и чрезвычайно честно. Запросив аудиенцию, теперь уже официально повсеместно называемый граф Иван Илларионович рискнул своим единственным правом, словил момент искренней удачи и милости государя.       Александр Павлович был лишь белеющим пятном перед ним, возвышающимся каменной стройной фигурой. Воронцов сидел на предложенном стуле, не осознавая пространства вокруг себя. Библиотека? Да, возможно. Здесь пыхнет пылью великой истории, потому не исключено, что именно сюда его вел для уверенности и сохранности государь, проведя через длинные коридоры дворца медленно и терпеливо. Все то время его мать щебетала о болезни, напомнила об обещании, данном в день восшествия. – Вы просите слишком многого от меня, Ирина Ивановна.       Для Воронцовой эти слова звучали приговором. Неужели этот ясный свет вдруг отступился от своих слов и решил пренебречь своим долгом перед ней? Этот страх резко овладел ей, не давал даже вставить слезливого слова, потому она молчаливо тянула к нему руки, нервно подрагивающими при любой попытке что-то начать говорить. – Я готов служить любому Вашему приказу, милостивый государь, – подал впервые за долгое время голос граф. – Что я могу сделать для Вас с моими глазами? Я слепой по воле случая, не способный защитить Вас от броска зверского противника на поле битвы. Я не советник, ведь слишком юн для этого. Благодарность за разрешение взять к себе фамилию моей родной княгини Екатерины Романовны должна чем-то окупиться. Решение за Вами. – Граф Воронцов-Дашков, – как-то удивительно торжественно прозвучало в тишине помещения, – Иван Илларионович, стремление прекрасно, но для того Негласный комитет и накладывает дворянское вето. – Я рожден для этого, – поднявшись с места, проскрипел юный граф. – Вся моя семья чистокровные, и, если я примкну к ним даже столь грязным, нечестным способом, я лишь получу то, где облажалась природа и сам Бог. Ваше мерзкое Просвещение провалилось именно потому, что чистокровные не получали то, что заслуживают.       Воронцов-Дашков доковылял до императора и остановился почти к нему вплотную. Высоко задрав голову, казалось, он смотрел прямо в глаза. Гнойная слезинка только добавляла веса словам, а пелена на взгляде составляла истинное обреченное на что угодно положение. Немедля он прочеканил: «Моя смерть не решит ничего. А в Негласном кабинете рук не хватит решать зарубежные вопросы. Вам под стать выполнить обещание и дать еще одно право – право на обращение».       Речи о чистокровности звучали убедительно. Стойкая, хоть и шатающаяся фигура была полна уверенности и чести. Что бы ни сказали другие, слух, что юный граф отнюдь не вампир, ходит уже пару лет, и от них стоило избавиться скоро и жестоко. Император лишь тихо проговорил свое согласие и резко отступил назад, позволяя исполнить приказ на месте.       Граф рухнул на пол там же, где и стоял. На его теле появятся жуткие кровоподтеки и гематомы, но теперь уже все равно. Согласился… Согласился и позволил вершить свои дела при его, императорском, начале, охраняя порядки чистоты крови и налаживая отношения за рубежом, пока тело официально «живет». Мать бросилась к сыну, упав рядом. Крепко прижимая темную голову к груди, она жестоко сопела. Сквозь платок серебро жгло руку, но графиня слезливо терпела. Попросив закрыть глаза, она отстранилась и резко вогнала кинжал прямо в грудь своему родному сыну. Он корчился у ее ног, но это были последние, как ей казалось, страдания ее чада.       Больной глаз так и не оправился, оставаясь желтым и пугающим для большинства людей и членов комитета, неполноценно оформившегося к моменту восшествия графа в должность. Чистокровный – он всем говорил о чистоте вампирской крови, своей и любого, кто попытается ввести сюда кого-то. Свечников смотрел с опаской на этого юного идеолога, но лишь величал его истинным приемником Дашковых. «Воронцов» как-то сразу не прижилось и оставалось только на бумагах, пока он выполнял задания за границей своей страны.       Особая канцелярия Министерства иностранных дел была не просто его детищем, а личной территорией, на которую никто не смел влезать – и так было до тех пор, пока официально он не умер, предавшись полностью работе в комитете. Он возглавил ее не сразу, а лишь при Николае, задобрив решение своими грандиозными в грации и идеях приемами, спонсируемыми даже молодым Юсуповым, не проявлявшем никакого интереса к происходящему в комитете. Увлечь за собой Дашкова у него долгое время не представлялось возможным, зато раздражать получалось знатно, притаскивая «Отечественный инцидент» за собой же.       Ему было двадцать два, когда эти робкие глаза впервые взглянули на него. Озлобленность пронзила как стрела. Благо император не посетил собрания и никак не старался урегулировать его. Сперанский молчаливо всматривался в начавшуюся перепалку и не встревал. Иван Илларионович озлобленно сверкал болезненным человеческим золотом, зыркая то на оппонента, то за робкого мальчика перед собой. – Ну и ну, князь, – едко выдавил из себя Дашков, – что за грязную свежеобращенную вне рамок закона тварь вы притащили? – Я бы попросил вас придержать язык за зубами, граф, – резко откликнулся Свечников. – Ваше присутствие здесь приятно, но вопрос не лично в вас. – Позволю себе не согласиться. Вы же знаете правила: никаких забот о мертвых душах. Что вы притащили его сюда? На казнь ли, голубчик? Все ваши красивые глаза не стоят и капли чистой крови.       Непоколебимый и холодный, Дашков встретился взглядами с красивым темноволосым мальчиком. Тот не боялся его, смотрел прямо в желтизну больного глаза. Скрипнув ногтями по столу, граф нервно фыркнул: была б возможность, никого здесь бы не осталось.