Odi et amo // Ненавижу и люблю

– Как ваша матушка? – Славно, благодарю, что вспомнили, князь. Вы видели матушку-графиню? Как она? – Пригласите на танец и познаете сами.       Ирина Ивановна Воронцова прерывала любые вмешательства в ее жизнь своей статной фигурой. За последнее время ее вид слегка поухудшился – и, вероятно, дело было не в самой качественной крови няньки для юного внука и сложности в работе единственного чада, за которым она все еще стремилась, так или иначе, присматривать. Она поклонилась обсуждающим ее господам и приняла немое предложение одного из них провести вальс наедине. Сверкнув глазами в другую сторону зала, она незримо улыбнулась сыну и совершенно забылась в чужой компании.       Приемы в доме Воронцовых-Дашковых были невероятны, один к одному интересны и многолюдны: казалось, съезжается весь город, лишь бы получить момент мимолетной встречи с хозяйкой или государем, что тоже был завсегдатаем в этом доме. Роскошное зрелище всегда умиляло гостей, а идущая под руку графа – как легче его все звали – Дашкова императрица завистливо открывала каждый крупный бал в личном графском дворце. Государь со смехом наблюдал за подобными невинными шалостями жены, ожидая ее в мягких креслах с шампанским.       Шел тысяча восемьсот сорок первый год. Упиваться оставалось до окончательности лишь приемами и спокойной службой. Дашков был сегодня особенно мрачен и жесток на вид. Пил мало и пристально оглядывался по сторонам, словно кого-то высматривая. То и дело среди гостей звучно раздавались голоса его детей, пяти и семи лет соответственно, разбавлявшими скуку взрослых. В последнее время они совершенно не приносили ему радости: даже наследник и тот человек.       Наверно, его собственное проклятье от рождения вдруг перекинулось на будущее поколение, но, будучи бесконечно на виду, скрыть этот прискорбный факт, как это получилось у его матери, не представилось возможным. Никто не реагировал жестоко в этом плане и абсолютно никто не сочувствовал, ведь таких было много последние пару лет. Чистокровных вампиров родилось не так, как того хотелось бы, но, с другой стороны, государь успокаивал своих верных тайных слуг: это только легче в урегулировании, да и позволит нынешнему управлению всласть задержаться у власти.       Но злило. Красавица жена, увлеченная в разговоры другой знати, даже не следила за ходом вечера. В последнее время супруги даже не походили на близкую семью, хотя и прожили вместе всего ничего. Всем оттого было на руку: урожденная Нарышкина давала свое согласие на одинокие вечера в компании не самых близких друзей, а Дашков скрывался и проводил ночи где-то в уединенном отдалении, где никто и представить не мог, чем он вообще занят.       Работа кипела даже сейчас, пока в бокале играючи плескалось шампанское. Свечников, прибывший откуда-то издалека, был неожиданным гостем вечера, а его воспитанник жутко раздражал, мелькая почти в каждом танце с новыми и новыми дамами. Говорят, уже появилась у Руневского официальная пассия, но никакого точного подтверждения не находилось, оставаясь в поле грозно разрозненных слухов. Высматривать эту внутренне окрещенную тварь постоянно было самым изматывающим событием вечера: отвлечься от этой мысли было просто невероятным событием, ведь буквально короткое время назад этот самый грязно обращенный отпрыск любезничал с его дочерью.       Болезненный глаз тревожно чесался в предвкушении чего-то большего и жестокого. Ставок на драки никто не проводил, а значит все пройдет удивительно гладко, как и обычно. На балконах тайные влюбленные еще не прятались, а отчаянные не просились в гостевые спальни. Гости веселились и прекрасно проводили время в компании друг друга. Это странно тревожило, будто что-то действительно должно было случиться, да такое, что сам подсыплешь себе серебро в бокал.       Слух о прибывшей графине Татьяне Юсуповой на вечер наскоро разлетелся по всему помещению. Дашков быстро вскинул голову, резко вытянувшись так, словно мог прибавить в росте: да где такое видано, что она заявляется в свет! Никто не знал о Татьяне Николаевне довольно продолжительное время, ведь, говорят, ее подвергли пыткам за утаивание ценной политической информации – ведомство не Дашкова, потому все оставалось в ряде слухов, из которых невозможно было выбраться. Третий отдел канцелярии Его величества Николая Павловича работал скрытно и жестоко, а попасть под его наблюдение могли совершенно все. Даже сейчас не было уверенности, что кто-то из гостей не работает на это ведомство.       Золотые оборки на груди платья сверкали в освещении зала, отблескивали в бокалах с шампанским. Лицо было прикрыто светлыми прядями прически и широкими полами шляпы на старофранцузский манер. Нежный лоск кремового платья привлекал дам, но в ответ слышался лишь неловкий смех. Горло почти было прикрыто, скрыты под плотными перчатками руки, и грустная улыбка, выглядывавшая из-под барьера шляпы, выдавала правдивость свершенных пыток. Княгиня попросила направить ее к хозяину торжества, ведь именно его важность привела сегодня ее в этот прекрасный дом.       Дашков замер, всматриваясь в приближающуюся фигуру. Сам он стоял практически в коридорной тени, наблюдая за гостями и периодически меняя свой бокал. Туманность взгляда резко рассеялась, стоило промелькнуть знакомой до боли улыбке. – Надеюсь, я Вас не потревожу, мой чарующий граф, – спрятавшись за спиной Дашкова, тихо произнесли почти на ухо. – Торжественное появление, не так ли? – Я запретил тебе соваться сюда. Опять ты лезешь ко мне. – Вчера ты был иных взглядов…       Дашков озлобленно фыркнул, отпив из бокала шампанское. Руки в тонких, как оказалось, перчатках неожиданно легли на спину, чуть надавливая пальцами по позвонкам. Чтобы сдержать нервозность момента, граф сделал резкое замечание пробегающей мимо дочери и резко заступил дальше в тень, слегка толкнув стоящего сзади. Послышался тихий смех в ответ на это действие. – Что, ты раскраснеешься сейчас? – Феликс, рот закрой.       Глоток шампанского показался чересчур громким. Напиток подозрительно обжег горло, заставив поморщиться и за короткие мгновения отыскать безразличный к нему вид собственной жены. Юсупов заявился не в нужное время и не в нужное место, чтобы пытаться напоминать о чем-либо. Прошедшие дни ничего не значат в сравнении с настоящим моментом, пока государь смеется и радостно распивает шампанское со своими тайными слугами. Тревожно озираться по сторонам тоже казалось подозрительным, хоть и не оставалось должного выбора для тех или иных действий: нельзя, чтобы их видели вместе. – Ты как одет? Что ты себе вообще позволяешь? – шипел за спину Дашков. – Знаешь, ты ведь сам запретил мне соваться на нынешний прием лично. Разве моя тетка не достойна появления в доме около Зимнего дворца? – Она, может, и достойна, но какого черта здесь забыл именно ты? – Может, твой пристальный взгляд не встретил меня на утро, и я захотел плюнуть в твой золоченый больной глаз? Кто знает, Ваня, какая именно из твоих частей привела меня сегодня в твой дом в женском платье…       Юсупов смеялся тихо и странно по-женски элегантно, пряча широкую улыбку за веером, висящем на запястье. Он подготовился совершенно ко всем возможным событийным составляющим. Даже, казалось, сбрось он платье, окажется пред всеми в офицерском мундире. Дашков сделал еще один крупный глоток, осушив содержимое полностью, и резко выловил официанта, слегка дернувшегося от такого жеста. Он отставил пустой бокал на поднос и, вернувшись в неизведанную тень, остался совершенно беззащитен перед этим наглым молодым человеком. Насколько было крепко осознание происходящего у обоих, неясно, зато оба они старались использовать такое время сполна.       Чужие руки все еще касались спины, успели незаметно подлезть под пиджак и слегка под плотно сидящий жилет и стали аккуратно скрестись спиленными ногтями о шелковую ткань рубашки. Дашков чуть заерзал под холодными и щекотливыми прикосновениями, но резких движений не предпринимал, понимая, сколько подозрения вызовет. Использовать массовость зрителя такой картины было совершенно по-шпионски нечестно, но Юсупову было наплевать.       Именно его спокойные и хитрые глаза лицезрели еле проступающий румянец на бледной коже Дашкова прошлой ночью. Вывести всю возможную красноту, что только могла таиться в этом теле, ни один жар помещения не позволял: даже самая быстрая и изнуряющая мазурка не заставляла графа краснеть и выглядеть уставшим от скорости и духоты. Феликс был требователен и слишком уж горд, чтобы упускать любые запрещающие возможности – выгода всегда разная, а результат у нее, как ни крути, должен был остаться один и тот же.       Быстрое и шумное дыхание – награда, но главный приз громче и настырнее. Заставить Дашкова быть покорным даже сам государь со своей непоколебимой общепринятой и воспетой властью не может, ведь часть из неизвестных ночей проходили в квартире Юсупова, где по вечерам даже слуги расходились в неизвестном направлении. Если кто б узнал, не миновать каждому из них беды. – А Вы вспоминали обо мне сегодня утром, Иван Илларионович? – промурчал Юсупов, прильнув ближе.       В отличие от нежданного гостя, у Дашкова шея была открыта, и горячее дыхание, опалившее ее, неожиданно отрезвило. Казалось, каждая мышца напряглась, то ли сопротивляясь, то ли напоминая об изначальном промахе. С другой же стороны, обострилось чувство происходящего вокруг в целом: тут и гости, увлеченные друг другом меньше или более обычного, и сам Юсупов, приближающийся к нему с каждой минутой все ближе и ближе.       Это действительно напоминает самую первую такую ночь. Они напились какого-то дешевого французского – или крымского? – вина на постоялом дворе Тверской губернии. Задержавшись у окна с неприятной рецепторам табачной самокруткой, Дашков слишком сильно распахнул ворот рубашки, и Юсупов, полный жажды крови и ласки, прильнул в тот день к светлой коже впервые. Громкий вздох озарил комнату, и каждый из них помнит его по-своему: виновник – сладостно и упоительно, подверженный – резко и пугающе.       Добивался ли Феликс сейчас похожего эффекта? Безусловно, да, – впрочем любые соглашения подходят сюда как никуда больше. Более самого Дашкова Юсупов желал дискредитировать его, чтобы навечно получить как малейшее внимание, так и самое огромное, что можно было пожелать, – величайший провал в истории вампирского дела. Даже изувеченный и потерянный, этот глупый и милый Ваня ползал бы перед ним на коленях, умоляя сохранить последнее, что останется, а именно достоинство. Пока оно охранялось с огромной тщательностью, хоть и абсолютно пренебрегалось у других. – Что ты здесь делаешь? – все же напрямую спросил Дашков, аккуратно вытащив чужие руки из-под одежды. – Да брось, здесь же до смерти скучно. Как у тебя с голодом, кстати? – Спрашиваешь, потому что решил напомнить мне вчерашнее? – А ты хочешь еще?       По одному голосу было слышно – Юсупов, словно кошка, улыбается, осознавая свое превосходство над ним. Вчерашняя встреча была сумбурна и случайна, никто и не предполагал, что так случится. Главный страх перед Юсуповым – потеря контроля над собственным разумом. Но каждый раз, стоило этому гаденышу начать медленно стягивать с себя пиджак и расстегивать, приманивая, пуговицы рубашки, устоять было сложно. Его голос становился нежным и особенно опошляющим любое сказанное слово, будто бы порочность была целью его существования.       Отпивая из бокала шампанское, Юсупов откидывал обычно голову слегка назад, позволяя всем вокруг лицезреть, как движется при глотке кадык. Следом он зыркал на свою новую жертву, осознавая, поняли ли намек сполна. Неважно насколько сильно обжигал напиток горло, но реакция… Дашков все время вздыхал, концентрируясь на тонкой длинной белой шее, представляя, как аккуратно и мягко входят в кожу клыки, с крохотным треском разрывая благородную нежность. Одна эта мысль заставляла захлебываться воздухом, теряя контроль над безумным блеском в глазах. Если Дева Мария – олицетворение чистоты, то Юсупов – главный идол пошлого и развратного.       Не тот век, не те обстоятельства, не те люди… Но Феликс гнул свою линию, из раза в раз всматриваясь горящими глазами в Дашкова и облизывая капли крови с губ, оставшиеся после обширного глотка из хрустального кубка во время собрания. Он часто перетаскивал стул, чтобы граф смотрел в его глаза, видел каждый глоток, всматривался в каждое плавное движение, оправляющее костюм, замечал каждый взгляд, заметно раздевающий и примиряющийся к будущему вечеру. Горячее дыхание напоминало обо всем, заставляя вставать перед глазами пошлую улыбку Юсупова.       Дашков холодно кивнул танцующей мимо матери и, резко заведя за спину руку, втолкнул Юсупова в темный коридор, совершенно исчезнув из поля зрения гостей. Незваный гость облизывал губы и неслышно посмеивался. Руки давно были свободны от перчаток, но корсет слишком давил на ребра, чтобы чересчур резко прерывать любые движения, направленные не ограничение его собственной свободы. – Сколько воспоминаний, Ваня… – сладостно протянул Юсупов, проведя руками по плечам Дашкова, стоило только оказаться прижатым к стене в темноте коридоров. – А почему тут так темно? Может, стоит зажечь свет, чтобы я… – Ты можешь помолчать еще немного?! – в приказном тоне прыснул граф, заставив в повиновении дернуться.       Феликс звучно с дрожью вздохнул, встряхнув темную тишину коридора. Они не двинулись дальше полуметра от зала, но, казалось, музыка была удивительно далеко, а люди смеялись и говорили еще дальше. Глаза Дашкова крепко впивались в него, а пальцы болезненного давили на корсет, отчего перехватывало дыхание. Юсупов улыбался, но вперед так и не подался, покорно застыв в одном неудобном положении.       Дыхание горячее и удивительно громкое. Нарочито нежданный гость дышит ртом, чтобы было слышно каждую мелкую эмоцию, каждое неудобоваримое прикосновение. Резкий, отчего-то показавшийся громким, удовлетворительный вздох разнесся по коридорам, стоило Дашкову сдернуть шляпу с головы. Темные жестокие глаза на короткие мгновения удовлетворенно зажмурились, выдавая азарт к происходящему, но все же с большей требовательностью к действию встретились с глазами Дашкова, скрытыми темной пеленой коридора. – Я уж и не надеялся… – У платья шнуровка? – вдруг спросил Дашков. – У ворота впереди, под орнаментом, крючки: я задыхаюсь, если слишком туго. Можно перешить, если тебе не понравится.       Граф буркнул что-то невнятное, скользнув с давлением твердой ладонью по корсету. В такт движениям Юсупов пошло дышал, пытаясь вызвать эмоцию больше, чем простой звериный интерес. Крючки были не затянуты и довольно просто раскрыли тонкую белую шею, к которой тут же удалось прильнуть сухими губами. Шумно выдохнув Юсупов откинул голову назад, слегка ударившись о стену, и крепко вцепился в талию Дашкова. – Ищешь, есть ли то, что не зажило? – На тебе все заживает, скотина ты такая, – буркнул в шею Дашков. – Ты еще артерию прокуси, подонок. Тогда и посмотрим, кто первый захлебнется. – Испытываешь? – Ищу способ развлечения. А то ты какой-то, Ваня, пассивный в отношении меня последнее время. – Мне нужно прямо сейчас залезть тебе под юбку, чтобы ты что-то усвоил на мой счет? – Не знаю… – вздыхая от щекотных прикосновений чужого носа к тонкой коже на шее, протянул Юсупов. – Если ты не можешь предложить чего-то иного… – Мои дети здесь.       Дашков резко отпрянул. Только его руки остались крепко вжатыми в корсет, как напоминание, что они достаточно близки для совершенно многих на этом свете вещей, даже тех, что идут против самого божественного учения. Юсупов злостно взглянул в темные от окружающей обстановки глаза и выжидающе сжал одежду оппонента, чтобы тот, ощущая резкость перемены сжатия, продолжил свое грязное дело. Мокрые от поцелуев шея и ключицы мерзки без продолжения, а клыки чесались, осознавая отсутствие родной крови на них.       Не было ничего сокровеннее и интимнее испития друг друга. Юсупов фырчал и пытался затянуть в зверский поцелуй, но все время получал немой отказ, будто бы нарочно состроенный на забаву кому-то еще. Тело жгло и требовало прикосновений, еще и еще: вот он, настоящий голод, а не кровь из какого-то несчастного тела. Только Дашков по-настоящему узнал, где именно стоит действовать: остальные до того были мелочными глупцами, желающими в первую очередь себя самих, а не тело и душу, что была перед ними. – Я свалюсь на колени и продолжу сам, если ты не сделаешь этого. – Феликс, заткнись, – жестоко прочеканил Дашков, скользнув ладонью по корсету чуть выше. – Если ты не продолжишь что-либо, я… – Кажется, я сказал тебе заткнуть свой рот, Феликс.       Широкая ладонь резко упала на горло и сдавила его. Юсупов неуверенно вздохнул, и выход воздуха был схож со сдавленным, прерванным стоном непонимания. Было жарко и страшно, что кто-то прервет. Никогда не было ситуации опаснее этой, ведь трактир казался безопаснее собственных стен. Темные глаза напротив манили и были требовательны к каждому жесту и движению, будь то скольжение по корсету или прикосновение к оголенной коже. Любое касание и рвение будет оправданно, если узоры на коже будут рисовать губы и влажные пальцы, готовые забраться под юбку.       Игра вышла особенно красивой, ведь Дашков, не сдержавшись, все же впился клыками в белую шею. Юсупов чутка простонал, почти сдержавшись. Если прошлой ночью, в собственной квартире, можно было не сдерживаться, то сейчас стоило так или иначе попадать под такт музыкального произведения, не выбиваясь из общего темпа. Дашков обычно холоден, но в такие моменты хотелось раззадорить его особенно сильно, вынудив спуститься на метр ниже, противостоять своему животному обладанию.       Юсупов не был уверен, кто с кем играет сейчас, но лишь крепче сжимал чужую одежду и надеялся на более жестокое прижатие тела к своему. Дашков насытится кровью и прильнет губами и языком к собственно нанесенным ранениям. Даже если Юсупов захочет простонать в голос, как это он позволял себе в собственном поместье, все подстроится под ритм скрипачей, а стоящие рядом люди только пожмут плечами. Страшно было признаться, насколько было наплевать гостям, что именно делали окружающие в поместье в рядом находящихся коридорах.       Каждая капля крови на вес чертового золота, особенно чистая, урожденная. У нее особенный вкус: приятный и бархатный, как у самого дорогого вина. Кому, как ни Дашкову, знать об этом: ведь его собственные дети попали под это человеческое проклятье. Отчего только голова так кружится?..       Юсупов дышал все быстрее и наглее, увеличивая как темп, так и громкость. Не отрываясь от дела, Дашков чуть сильнее сдавил ладонью чужой рот и не давал производить громкие звуки. Задев какой-то из крупных узлов, способных доставлять подобное удовольствие, граф и не предполагал, что придется озаботиться о громкости звуков. Он бы действовал решительнее, сложнее и значительно резче, чем сейчас, если бы Юсупов не заставлял выполнять что-то еще, странно толкаясь всем телом вперед. – И чего ты хочешь сейчас? – чуть касаясь губами отпрянувшей от лица руки, произнес Юсупов. – Много или меньше? – А чего хочешь ты, Феликс? – Тебя, – отчего-то не раздумывая, вдруг выпалил он и прижался еще немного ближе. – Я хочу тебя, Ваня. – А хочу ли я тебя?       Дашков вскинул голову от чужой заживающей шеи. Губы замерли в небольших сантиметрах друг от друга. Что именно нашел в этой нагловатой Нарышкиной этот красивый и уверенный в собственном начале Дашков, было неясным самому хозяину своего положения, что так просто одномоментно повелся на этого дерзкого Юсупова, способного на глупость быстрее и увереннее, чем на простое и человеческое, так или иначе свойственное любому вампиру, урожденный он или обращенный.       Феликс протиснул руку, и пальцами аккуратно снял остатки собственной крови с чужих шершавых губ, обычно неприятно царапавших во время поцелуя. Все в Дашкове хорошо, особенно эта искрометная лживая глупость, прикрытая полутемным благородством комнат – или сей час – коридора. Нарышкина не просто не подозревала, а никогда и не узнает, насколько непонятен ей собственный муж. Не было ничего страшнее, чем не знать, с кем именно ты живешь.       Он убьет ее. В одной из собственных опошленных исповедей Дашков признался, что хочет избавиться от своей дорогой жены, как бы сильно она ему не нравилась. Ее красивые глаза, шелковые волосы, нежная кожа – все было противно ему до глубины остатков души. Руки, что любовно прикасались к детям, не стоили и минуты такого времени, какого был удостоен один единственно важный на свете человек.       Юсупов, не разрывая зрительного контакта, слизал с пальцев собственную кровь. Соленая и безвкусная. Но в глазах напротив вдруг сверкнул протест, золото показалось ревнивым и озлобленным. Поймав чужое запястье, с надрывом Дашков прижал его к стене и крепко сдавил сустав, не позволяя двинуться. Что именно его так разозлило, Феликс не понял, но готов был мириться со всем, пока эти глаза смотрят прямо на него. Разорвать этот контакт можно было только самостоятельно, и, резко подавшись вперед, Юсупов прильнул к чужим губам, сладостно и трепетно.       На мгновения Дашков опешил, но возражать короткое время не стал. Свободная рука Феликса сжимала одежду на спине, доставая до самой кожи, подконтрольное запястье предполагало попытки вырваться, а ловкий язык собирал всю оставшуюся на губах кровь. До чего жаден этот мальчишка… Ему жалко было оставить и намек на собственное присутствие, хотя извечно только этим и был занят, пытаясь сполна получить всего Дашкова, заставляя идти против своих крепко и ясно выставленных правил.       Во рту сухо и солоно. Чужая ладонь до глухого стона сжимает горло, не давая двинуться так, как только захочется. Граф не тронет выступающие косточки ребер, не позволит себе снова прильнуть к белой манящей шее, ведь уже боле не остановится. Юсупову только этого и надо: провокация как смысл его мелочно жестокого бытия. Да и сам Дашков не уверен, насколько вообще нужен Феликсу, ведь подсел на его присутствие с чужой же подачи. – Давай уйдем, Ваня… – тихо молил Юсупов прямо в губы, тяжело дыша. – Свободная комната для меня точно найдется. – Тебе нужно уйти. – Не прогоняй меня, глупенький, – смеялся он в ответ, перебирая темные волосы. – Сам же хотел, чтобы я приехал, иначе бы не обмолвился вчера, как сложен в устроении прием. – У тебя слишком много власти надо мной, потому тебе нужно уйти. Меня давно нет с гостями; это не подобающее поведение для хозяина дома. – Там бродит твоя жена. Кому какая чертова разница, торчишь ты в тени коридора или нет?       Феликс вновь дернул головой вперед, лишь на короткие мгновения вновь коснувшись столь жадно раскрасневшихся чужих губ. Шумное дыхание должно было действовать иначе, но игра вдруг перестала действовать. Дашков ткнулся носом в ямочку ключицы, вдохнул запах нежного тела, не испорченного войной и плохой кровью. Языком очертил линию от основания шеи до уха, заставляя Юсупова самого поддаваться, откидывая голову чуть назад и сжимая пальцы в кулак, чем и требуя продолжения. Он красив и ласков, имеет столько праздного властвования, что становится страшно и тошно от непонимания механизма действа.       Дашков дышит ему на ухо, отчего сам не давая уйти. Прогоняет, но не может остановиться от одного этого солоноватого благородного запаха. В том ли дело, что он, Юсупов, урожденный вампир?.. Вот она, чистая кровь, чистая сладость, без которой не имеет смысла и само чертово существование. Сколько дозволено вкусить этой солености, пока все не перейдет в ранг запретного, не было известно. Возможно, он никогда не узнает.       Юсупов громко дышит, сливаясь с музыкой в зале, но коридоры запоминают все слегка иначе. Дашкову страшно, что сами дети потеряют его из виду, начнут выискивать и застанут картину истинного лицезрения и воспития красоты. Их мать не столь прекрасна, чтобы демонстрировать свое приятие перед всеми, а Феликс слишком прекрасен, чтобы позволять ему делать подобные вещи с другими. Платье – малая цена, что ему придется заплатить за желание, и Дашков постарается сделать все возможное, чтобы так и свершилось. – Я прошу тебя, уходи. – Праздник в самом разгаре, как я могу уйти. – Феликс, ты безумен, уходи, – Дашков стал крепко стягивать крючки на платье, скрывая отчего-то остающиеся какое-то время темные отметки от его клыков на коже. – Ну же, оставь меня. – Каждый раз, когда ты хочешь больше, прерываешь себя сам.       Разочарованно, Юсупов вздохнул. Когда ему предоставили полную свободу, он нарочито пошло и холодно простонал на чужое ухо, вжав пальцы в чужие плечи. Показательность – вот что Дашков упустил. Стон резко сбил с мысли и пришлось на какое-то время замереть, успокаиваясь. Феликс всегда добивался своего, но стоило поставить его на место. – Увидимся завтра вечером. – О, ты все же хочешь меня видеть? – фыркнул Юсупов, поднимая с пола шляпу. – А мне уж показалось, что все, закончен наш «роман», начавшийся так странно. – Нет никакого романа. – Тогда почему ты трясешься от одного моего всхлипа? – приблизился Феликс лицо в лицо. – Настанет день, и я буду выше тебя по статусу. Вот тогда ты и намордник ради меня наденешь. – Сперва заставь меня столь же пошло стонать, как ты. Ведешь себя, словно девушка в дерьмовом борделе. – Ты, кажется, все время был не против. Хочешь, я перестану?       Он оказался особенно близко, но его платье уже освещалось торжеством зала. Юсупов действительно собирался уходить. Аккуратное лицо было до ужаса близко. Глаза в глаза, и в них только вызов. Горячее дыхание из приоткрытых губ раздражает и пьянит одновременно. Зачем он только родился?... И не понять, к кому именно этот вопрос.       Чуть подавшись вперед, Дашков получил свой последний за вечер поцелуй. Юсупов победно улыбался, прикусив своему несостоявшемуся в очередную ночь любовнику нижнюю губу. Весь его вид говорил, что завтрашняя встреча восполнит все пробелы, закроет вопрос принятия и чести. Когда Феликс начнет давать свои собственные приемы, схожие с этими, вот в такие моменты Дашков станет мстить. Тяжелое опошленное быстрое дыхание – только верх пирамиды звуков, выдающих зависимость от определенного рода отношений и прикосновений. Ни одна барышня не способна на то, что сделает граф.       Оставшись в тени, Дашков получил поклон от своего гостя. Они вышли друг за другом, так и расстались. Узор платья был помят неаккуратным расстегиванием крючков, но заметил это только хозяин крепких нетерпеливых рук, коснувшихся нежного одеяния. Юсупов ушел, сверкнув глазами из-под шляпы. Оставалось надеяться, что завтра этот поганец будет в нем же.