Odi et amo // Ненавижу и люблю

      Ближе к новогодней ночи многие пережившие события холодного кровавого дня дофинального восшествия Караморы вампиры стягивались в столицу. Город хорошел, всех вокруг перестало удивлять лишь слегка стареющее лицо святейшего императора Николая Александровича, а сама правящая семья не выросла столь ожидаемо, как предполагалось ранее.       Княгиня Евдокия была одной из тех, кто с тревожным удовольствием покидал московскую квартиру и приезжал на празднества в Петербург: какими бы чудесными они ни слыли, все хотелось домашней обстановки с высокой елью в углу гостиной. Даже звонок в дверь прозвучал тревожно. Она с каким-то нежным торжеством открыла, представ в тонком, по обыкновению несколько откровенном виде перед своим неожиданным гостем. Алые губы почти тут же изогнулись в лукавой улыбке, и она чуть отступила от двери, впуская молчаливого заснеженного друга, которого воочию не наблюдала множество лет. – Воронцов… – игриво тянула Голицына. – Вечер поздний. Что тебя притащило сюда? – Дело срочное, Авдотья Ивановна, не требовало отлагательств. – Муж мой сказал, где мы остановились? Ох, вернется, поганец, получит. – Ну же, не корите его: я был чрезвычайно настойчив.       Дашков чуть склонил голову перед ней, позволяя аккуратным нежным рукам стряхнуть с темных волос капли от растаявшего снега. Княгиня ни чуть не поменялась, была столь же прекрасна, как и в день их первой встречи. Граф чернейшей завистью смотрел на чистокровных, крепко впиваясь изучением черт и линий, что не теряли упругости и красоты с течением времени, которого у него не было. Оставалось только злостно присматриваться в зеркале, лишь бы не выдать ничего, не раскрыть своей мерзкой тайны широкой общественности.       Впрочем, события при защите Юсупова в тот день в поместье, да и поодаль в историю при опасных разведках вне государственной территории, словно множество дней назад, резко прибавляли ему в возрасте. На шее остался шрам, тщательно оберегаемый от посторонних хитрых глаз, на лице, казалось, отражается по-человечески нервная судорога, застывшая в различных по виду и заметности морщинках. Оттого вся грудь его парадного мундира увешана наградами, поблескивающими от своей кристальной начищенности.       В глубине квартиры играло радио, слегка сотрясая мелодию шуршанием. Голицыну все еще тянуло на древности, хотя и вокруг извечно предлагали что-то новее, лучше, а она настырно хватала с полок антиквариат, любовно прижимая к груди и уверяя, сколько пользы для ее души принесет старинная вещица. В такие моменты будто бы опять тянуло ее родным имением в Москве, полным горячительно холодного очарования пошлых литературных приемов, радушно спонсируемых ее мужем. – Ну что принесло тебя сюда? – по-матерински нежно спросила княгиня, отняв мокрые от снега руки от чужого пальто. – Да при параде еще. – В письме, адресованном, но не отправленном мне, что было в саквояже моей матери, сказано о сохранности перстней Воронцовых и Дашковых у Вас. – Забрать пришел? – буркнула она в ответ, присматриваясь, как наскоро спрятались чужие руки за спиной. – Зачем они тебе? – По правде сказать, нужен мне только один – рода Дашковых. Они извечно при Вас, потому как шкатулка переезжает исключительно с Вами. – А вид-то какой у тебя… Опаздываешь? – Отчасти. Прошу, отдайте.       Голицына скептично осмотрела своего давнего друга, отчего-то бывшего жутко вежливым и официальным. «Тренируется», – подумалось ей. Золоченый глаз казался ей жутко болезненным на вид, выдавал всю его тревожную подноготную. Видимо, заехал в последний момент, решился, как и всегда, неожиданно и пугающе сам для себя. Перед ней сей час не состоявшаяся личность и уж точно не нынешний глава комитета, а тот самый мальчишка, что в Италии много-много лет назад не мог решиться, какую из книг возьмет с полки на вечер.       Медленно она потянулась к запрятанной руке и молчаливо попросила взять для уверенности чужую ладонь. На удачу она особенно требовательно потянула на себя левую руку и с неожиданным приятием обнаружила на безымянном пальце – на французский манер – печатку с сумбурным гербом. Округлый щит, разбитый на шесть частей, неожиданно слегка рассмешил ее. Юсупов, конечно, кто же еще мог…       Дашков резко выдернул руку, не давая разглядывать перстень на руке. Именно из-за таких моментов он терпеть не мог носить его во время работы. Понадеявшись, что Голицына не полезет выяснять обстоятельств, он благополучно позволил себе не прятать столь дорогую Феликсу вещицу, доставшуюся ему в неблагоприятное время от отца. Совсем незадолго до кровавых событий Юсупов впервые показал его, настойчиво спросил о приятии такого подарка, но получил твердый отказ. Стоило почти погибнуть, защищая его, сделать это снова не представилось возможным.       Главным противником передачи перстня на тот момент оказалась Ирина, его вынужденная супруга. Приближенность женитьбой Феликса к императорской семье позволила поставить Дашкова во главу комитета и продолжать тайные встречи в его кабинете. Княгиня Юсупова, нежный цветок, жалела, что родилась человеком, но не позволяла обратить себя против воли, ожидая, когда собственный муж утвердит ее в стойкости и важности такого решения. Этого не произошло. Отправившись в путешествие в Париж вместе со здравствующей, выглядевшей чрезвычайно молодой матушкой Дашкова, графиней Ириной Воронцовой, она умерла от страшного удара, настигшего от убийства собственной спутницы идеологическим коммунистом, до которого дошли писаные в бреду байки Караморы.       Тот год был сложен на события и пугающе прост на душу – препятствий не осталось. Дашков, разгуливающий в фамильной гербовой драгоценности Юсуповых, не казался чем-то необычным, даже не подвергался критике со стороны сослуживцев, ведь все напоминало о той великой признательности Феликса по спасению его дорогостоящей шкурки. Все ожидали в ответ какого-то шага, но получали лишь холодное подтверждение обоюдной беспрекословной преданности: в «горячие точки» отстаивали друг за друга право на самый спокойный пост, не выезжали даже на очевидно опасные дипломатические миссии, как раньше то было, еще при официальной жизни Воронцова-Дашкова. – Раз все величают просто «Дашковым», печать двойного рода уже не действует? Кольца на тебе совсем не видать, – все хитрила Голицына, но все же двинулась в комнаты, совершенно скрывшись из виду. Только ее звучный голос то и дело доносился до ушей: – Да кого ты обманываешь! Что бы сказала твоя матушка! – Боюсь, ее бы это решение в том же числе не коснулось, даже при условии ее продолжающейся жизни. – Фу, ну откуда в тебе это взялось! Ты к государю направляешься, да? Вспоминаешь, как разговаривал всегда с лицами вышестоящими, и на мне отрабатываешь? – Я со всем присущим мне уважением, не плюйте мне в душу.       Княгиня, крепко зажав кольцо в руке, остановилась в проеме двери и нервно заелозила языком по зубам, крепко стиснув губы. Ее милое лицо выдавало все тревожные мысли, что только могли состояться в этом мире. Размышляя обо всем, Голицына всем своим нутром понимала, как не хочет отдавать эту семейную реликвию на царственное подношение кому-либо. Он просит не для себя, не для своего спокойствия, не для рассказа далеким и множественным правнукам о становлении их нового рода. Он последний вампир своей фамилии, и такая жертва словно новый вид молебна о как можно долгом сохранении своего существования.       Взгляд темный и пугающе проницательный; сосуды в больном глазу полопались, обвив золото алыми линиями, казалось, мешающими моргать, потому Дашков замер, терпеливо всматриваясь в единственного человека, кто еще мог так или иначе называться его настоящей кровной семьей. Голицына грустно вздохнула, чуть зажмурившись, и все же подошла ближе, но кулачка не разжала, как бы требуя объяснений или очередной просьбы. Она все понимает и давно смирилась с этой жестокой мыслью.       Как прекрасна была Александра Кирилловна, его несчастная супруга… Впрочем, последнее только казалось. Они не находили упоения друг в друге и во многом дозволяли совершать самые различные несемейные глупости, что сохраняли в них исключительно друзей, дважды разделивших постель ради продолжения рода. Воронцова-Дашкова умерла давно: ее тянуло на битвы в Крыму ради помощи страдающим в жестоких сражениях. Говорят, она сбежала туда к любовнику, только заслышав о его почти безжизненном положении. Никто точно не знает, как она погибла – да и погибла ли вообще. Может, она бежала куда-то в Америку, обратив своего ненаглядного и сменив родные шумные природой просторы на каменный шепот новой строящейся империи.       Все любили ее столь нежно и хулигански страстно, что именно Дашкову и должна была достаться роль палача. Претворить свой план в жизнь он не успел, сам увязнув в дворцовых переполохах на фоне проигрыша в войне и тихо бунтующих слуг во дворце. В самом парадном виде у закрытого гроба стоял тогда Юсупов и улыбался, выискивая в толпе темный графский силуэт, лишь внешне держащий строгий траур по погибшей в благородстве и чести супруге. Голицыной тогда было до жути страшно, куда уведет тот буйный князь ее славного мальчика, в ее душе так и не выбравшегося из итальянских городов. – Обещайте-с, что не посмеете потерять его, – перешла она на шепот, протягивая руку вперед. – Я клянусь Вам.       Ее тонкие холодные дрожащие пальцы аккуратно коснулись чужой подозрительно разгоряченной ладони и, чуть очертив взглядом пугающие ее тонкие шрамы, переплетенные с линиями судьбы, неторопливо отдала печатку. Да не просто отдала, а оторвала от самого сердца! Внутренне ее сковал страх, не позволявший даже произнести прощальной речи. А он нежно поцеловал ее в лоб, столь же молчаливо поблагодарив за спешку, и покинул дом. Он направлялся в Зимний дворец.       Перстень казался тяжелым в кармане, тянул будто бы к самой земле. Все страхи и переживания целого рода отчего-то сконцентрировались в этом самом кольце, что впервые за все время попало ему в руки. До того оно было то у самой Екатерины Романовны Дашковой, от которой и пришла породнившаяся ему фамилия, а затем на сохранении у матери, ведь начатой новой фамильной ветви был нужен свой герб и своя печатка на пальце главы рода. Ничего о Воронцовых знать больше не хотелось, но вот эта линия неожиданно и скоро привела в действие карьеру и внутреннюю силу.       Эти слова звучали даже в твердых шагах по коридорам дворца. Глубоко внутри поднималась тревога, отчего же его опять ожидают в той библиотеке. Ее он увидел первой, когда только очнулся: в окружении книг и старой приятной носу пыли открыть больше не слепые глаза было странно, но до жути спокойно. Осознание брошенности в ней, незнания количества пропущенных суток, непонимания способа выбраться – все осталось неважным, пустым, ведь вокруг снова появились четкие объекты.       И запахи… Мир менялся, но все, что оставалось по-настоящему ценным, – запах окружающего мира. По ним он находил всех и каждого, превратился в высмеиваемого Юсуповым цепного пса, от которого никак не убежать. Но и сам Феликс говорил напускное, краснее от строгого упрека в «нечистоте», в грубости до того бывшего нежным запаха кожи и крови. Казалось, именно Дашков заставил его бросить все попытки забываться в кокаине, ведь тот превратил чистую нежность и приятную солоность в странный аромат и горький вкус, скрипящий на зубах.       Император ждет его среди высоких полок, сохранивших свою первозданную целостность. Все во дворце менялось, но только это крыло, выстраданное в своей красоте, не изменило ровным счетом ничего. В последний раз они виделись на приеме в честь Дашкова как нового главы комитета. Теперь же прошло множество дней, отдано было сотни приказов, переданных через посыльных разной степени секретности, составлены тысячи отчетов даже самой из глупейших деятельностей – и за все он отвечал лишь собственной головой. Предстать перед своим государем сейчас было не только великой честью, но и величайшим страхом, основанным все на той же печатке, что крепко приросла к пальцу.       Он, спокойный и размеренный, пролистывает что-то, не присаживаясь на стоящий рядом стул. Не подходя и на десять шагов, Дашков замирает и неосознанно весь вытягивается, будто бы его подвесили над полом за шиворот. Николай улыбается ему, стоя вполоборота, и краем глаза подмечает, сколько уважения и чести одним этим жестом было высказано. Никаких слов не нужно будет в этом мире, если каждый человек на свете будет столь же многословен в одном коротком действии. – Бросьте, Иван Илларионович, – повернулся император, – не то сейчас время для подобного. Вы все при параде приезжаете, чтите столетние порядки. – На сочтите за грубость подобную официальность, государь, однако привычки остаются таковыми, если их насильно не выбивать из головы. – Рад, что внутренне Вы не меняетесь, хотя и внешне выказываете иные признаки своего состояния.       Дашков чуть дернулся, выдав себя лишь слегка шире открывшимися глазами. Вопрос о его годах чуть смутил, напомнив о величайшей из его жизненных бед. Раны от серебра не казались столь критичными и страшными, хоть все еще и стояли живо в памяти и болью, и видом. Только сейчас становилось ясно, насколько пугающе звучит собственный возраст: это почти приговор, почти равносильность смерти. – Двести тридцать третий пошел, – все же выдавил из себя граф и поджал губы: половина нечистокровной жизни уже позади. – По любопытству и неожиданно нахлынувшей скуке я изучил Ваше дело, описанное еще моим прадедом, Александром Павловичем, в секретных протоколах. Столь радеть за чистую кровь и самому ее не иметь – поверить только, Иван Илларионович, Вы просто живая находка! – император приятно улыбнулся, но, не встретив никакой положительной оценки, продолжил: – Однако это уже не столь важно, раз неожиданно все разговоры прекратились. Вероятно, дело в потомках и – не спорю! – трагедия, истинно трагедия. – Судя по таким словам, я могу надеяться на спокойное доживание своего века? – Конечно, друг мой. Я бы не позволил себе и слова Вам сказать, даже если б не разрешили Ваше обращение. Заговорить об этом пришло мне в голову лишь потому, что Вы заметно постарели. Война – тяжелое испытание, и Вы много прошли еще и без нее, но время не повернуть вспять. Я вызвал Вас не потому. Взгляните.       Николай наконец обратил все внимание Дашкова на бумагу, от которой не отнимал пальцев все это время. Под перстнем зачесалось, захотелось резко уйти, забыв о любой возможной этике в отношении государя. Взгляд императора был грустен и отчего-то по-отцовски нежен, хотя сам он был значительно моложе самого своего гостя. Бесчестным казалось утаивать такое принятое решение, не хотелось портить праздника, но позднее уже не случилось бы сказать.       Судорожно граф почесал нос, дернул наскоро костяшками по больному глазу. Вот оно, живое, забытое в веках чувство слепой боли. Никто не знал, что он начинает слепнуть вновь, приближаясь к порогу пограничной линии прожитого. Этот глаз потеряет картинку окружающего лет через тридцать, повезет – пятьдесят, повезет безгранично – вовсе не ослепнет. Но уже сейчас становится сложно читать, и спасала от обнаружения лишь привычка сначала приглядываться холодным гнойным золотом, пугая своего оппонента. Даже сейчас, казалось, бумага приблизилась слегка к нему ближе, выдавая сполна.       Во взгляде мелькнуло непонимание. Дашков резко вскинул голову на государя, но не выпустил документа из пальцев. Была б его воля, он скомкал бы этот несчастный лист и спалил дотла. Но император лишь грустно улыбнулся, слегка пожав плечами. – В таком случае, я тоже покину Петербург. – Я знал, что Вы скажете именно так, – Николай опустил уголки губ, но все еще оставался удивительно светел в лице. – Решение далось мне непросто, однако стоит понять меня: расследование его причастности к убийству Распутина и прямой связи с Караморой обоих меня тревожат несколько больше. – Дело было исключительно в фигуре Распутина, а не в желании покушения на императорскую семью. Увольте: хотя бы супруга его! – Отрадна такая защита, и потому я верю Вам, ведь защищаете сейчас больше самого себя, а не его лично. Есть и иные известия, что Вам не понравятся.       От слова к слову учащалось дыхание. Становилось душно в просторном, полном приятного до всего разговора воздуха помещении. Дашков молча слушал каждую доносимую сводку, понимая, что не сможет покинуть Петербурга из-за начинающегося расследования: жить на два дома просто изничтожит его, а Юсупов совсем заскучает в Москве в одиночестве и пустится, словно глупый юнец, на новые вехи кутежей и заставлявшего быть ревностным поведения. Второй такой раз кто-то из них не переживет.       Умолять оставить обоих казалось глупым и беспечным, но граф все же в уверенности попытался сломить волю своего государя. Император, рассмеявшись, указал на отсутствие подписи на документе: пока существует опасность для комитета и не нашлось обстоятельств обжалования приговора, бумага останется целой, хоть и не подписанной. Мольба принята к рассмотрению, но ее верность – цена высокая, одним заверением не откупиться.       Награды в беспокойстве блестели в свете старинной люстры. Николай засмотрелся с нежностью на этот болезненный опытом послужной список и посмел лишь отпустить своего верного пса, желая ему скорейше обдумать произошедшее. Тревога охватила сполна, и до всего лежавший камнем в кармане перстень стал пушинкой, отдавал родным теплом и помогал оставаться в равновесии. До полуночи оставался час. Всего час…       Квартира была неподалеку, и, отпустив водителя, Дашков пешком пробежал вниз по улице, скользнув в краткую городскую темноту ночи. Вокруг было множество радостных людей, смеявшихся и поздравлявших с наступающим. Когда-то хотелось с тем же детским восторгом кидаться на чужую шею с возгласами, полными юного очарования, но сколь давно закончилось то время… Прикрывая здоровый глаз, граф рассматривал, как портились по дороге силуэты, размывался его излюбленный город.       Таким прелестным живым пятнышком оказался и Юсупов. Шелковая рубашка цеплялась за эполеты, когда опьяненно ожиданием и шампанским Феликс сам повис на шее Дашкова. В одной из рук бокал, напиток шуршит прямо недалеко от уха, как и чуть скрипучий голос, еще не успевший сполна испить всех новостей. Ткнувшись носом в ямочку между ключиц, граф устало и щекотно вздохнул; горячее дыхание опалило нежную кожу, и Юсупов неожиданно отстранился, чуть дернувшись от пробежавших по телу мурашек.       Вот он ничуть не изменился. Сменив в руках бокал на сигареты и зажигалку, Феликс закурил и вернулся куда-то в комнату, потерявшись из виду. Вероятно, он просто проходил мимо, когда Дашков вернулся, потому ему оказали столь радушный прием. Медленно стягивая с плеч мундир, граф фырчал и недовольно кривил лицо: это самая мерзкая из всех формальностей, что ему так или иначе приходилось переживать за всю жизнь. Старые глупости продолжали быть традицией, даже если сам император насмехался над ними.       Вытащив из кармана пальто печатку, он, словно Голицына, крепко зажал ее в ладони, прижав к телу и не давая тем самым рассматривать запрятанное. Но Юсупов был довольно отвлечен. Растянувшись на диване, пальцами он перебирал пуговицы на рубашке и докуривал, уставившись холодно в потолок. С того самого момента как оба оказались в едином пространстве, не было произнесено ни слова. – Торжественно у тебя появление, – вдруг прокомментировал Феликс, не вынося пустой тишины, в которой за ним просто наблюдают, не предпринимая никаких действий. – Ты припозднился, мой чарующий граф. – Я говорил с императором. – Ох, он еще жив? Ладно, будь на его совести. Сто лет били, да не добьют никак. – Феликс, рот закрой, прошу тебя.       Подняв полупустой бокал с тумбочки рядом, Дашков глотнул все еще быстро шипящее шампанское. Напиток подозрительно обжег горло, заставив поморщиться и за короткие мгновения уловить хитрую улыбку, намекавшую на что-то жестокое. Однако все оставалось лишь на грани подозрительно существующих догадок, и им не суждено сбыться.       Юсупов продолжал теребить пуговицу на рубашке, но стоило ему сесть, под пристальным взглядом со стороны она выпала из прорези. Это вызвало лишь какой-то удивительно искренний смех. Отбросив отросшие по плечи волосы с лица, Феликс рассмеялся и, откинув голову назад, выжидающе взглянул на Дашкова в ответ. На его лице читался тяжелый разговор с императором, и это слегка пошатнуло улыбку. Все эти морщинки, болезненно слезившийся глаз, первые, еще не замеченные седые волосинки – Дашков все еще само очарование. Жестокое и статное очарование.       Каждое движение темные глаза насмешливо и внимательно наблюдали, не желая отрываться. Сжатая в кулак ладонь не привлекала столь сильно, как увлеченное представление стягивания плотной парадной рубашки с тела, подернутого крепкой дисциплинированной стойкой даже сейчас. Что-то иное скрывалось под заметно повзрослевшим с момента их знакомства Дашковым, но оно было все столь же интересно и приятно, словно много лет назад.       Довольно медленным шагом граф прошел мимо, позволяя Юсупову по-кошачьи изгибаться в спине, пальцами вылавливая ткань рубашки снова и снова. Задорное фырчание выдавало странную детскую игру, отчего-то все еще актуальную и приятную даже в косвенном участии. Феликс только на вид все еще казался ребенком с попытками полноценной взрослой обиды, но все было глубже, мотивированней, да и направлено только на один единственный живой объект на целом свете.       Подскочив с дивана, Юсупов тут же крепко прижался со спины и впился взглядом через стеклянную поверхность окна в чужие глаза. Скользнув ладонью от локтя до строго застегнутого ворота рубашки, Феликс чуть приподнял уголки губ. Его дыхание опаляло ухо, пальцы, ногтями нарочно чуть царапая кожу, расстегивали пуговицу за пуговицей, обнажая израненную пытками на дальней стороне от дома грудь. Подушечки слегка скользили по шраму на шее, заставляя грустно, хоть и с облегчением тихонько, еле заметно вздыхать.       Глаза в глаза – и это внимание жутко пьянит. Оно лучше алкоголя, вернее самой низкопробной крови, неожиданнее по эффекту любого наркотика. Чуть цокнув, Юсупов медленно провел языком за ухом, продолжая касаться пальцами шрама. Дашков прикрыл глаза, выдавая, что на такие действия еще, может, и поведется, но никак не на уговоры или резкие высказывания о том, как надоело нынешнее положение при сохраняющейся власти. Удовлетворенный слышится шумный вдох, и сердце бьется чуть быстрее. – Что сказало Его величество? – неуважительно сладко промурчал Юсупов, пытаясь схватиться и другой рукой за шею Дашкова. – Ты бледен вернулся. – Расследование наконец завершено. Хотел выслать тебя. – И что же ты сказал на это?       Граф перехватил чужие цепкие пальцы, готовые болезненно вгрызться в шею, и увел руку дальше. Переплетение быстро расслабило нежную кисть, заставив морально напрячься от неизвестности. С большей легкостью Дашков чуть блеснул кольцом в комнатном свете и, ни капли не усомнившись, надел печатку на безымянный палец. Юсупов чуть опешил, удивленно замерев, рассматривая позабытый герб. Ангел и пушка привлекли его внимание сразу же, и оставалось только в странном непонимании нависнуть на плечи чуть сильнее, довольно близко рассматривая изображение.       Слегка придерживая чужую ладонь, Дашков со странным разочарованием обнаружил, что кольцо чуть больше нужного, оно не сидит на пальце столь приятно и не тревожно, как должно было. Это выразилось лишь в слабо уловимом раздражении, неожиданно сильно сотрясшем воздух. Но Феликс вдруг улыбнулся и стал горячо шептать: «Я никогда его не сниму. Будет пытаться ускользнуть, я куплю самую короткую цепочку и стану носить его на шее. Я не сниму его». Он уверен и тверд. Этот безмятежный флирт совершеннейшая истина.       В отражении стекла, в еле живом сумраке, пробивающимся с улицы в квартиру, видно, как очерчивают лицо первые глубокие морщины, а глаза постепенно потухают. Цветущий Юсупов казался последней каплей, связывавшей того юнца, что раздергивал рубашку в порыве страсти в ненадолго опустевшем кабинете, и этого нынешнего, готового в ласке и спокойствии целовать кончики пальцев, болезненно впивавшихся в кожу при удобном для такой возбужденно нежной любовной пытки моменте. Феликс выглядит страстно и молодо, от него пахнет опасностью и с недавнего времени странной оживленной благодарностью, будто бы не он спас тогда Дашкова, а Дашков – его самого. – Надеюсь, я ослепну в последнюю очередь, – так же тихо протянул граф, аккуратно коснувшись нежного лица грубоватыми пальцами. – С ума сойти, ты и правда стареешь…       Юсупов повернул отчего-то растерянное лицо Дашкова на себя и всмотрелся в этот нередкий теперь взгляд. Неужели этому глупцу оказалось малым, что даже после раскрытия его нечистокровности, они все еще рядом? Был какой-то больший азарт в том, куда вели их тайные встречи, скрытые от чужих глаз поцелуи и пошлые касания, должные привлекать на публике излишнее внимание. Отказаться из-за столь несущественной вещи от этой обоюдной чувственной издевки было невозможно.       Дорожка сухих поцелуев началась с больного глаза, медленно прошла по скуле и закончилась на губах. Легкий привкус хорошего табака и сладкого шампанского всегда казались величайшим из сочетаний. Свет и тень, свобода и таинственная ложь, любовь и ненависть, святость и грех, безрассудное безумие и кавалерийское послушание – их союз олицетворение переплетения всего мира в гармонию, свойственную в познании лишь через нахождение своего подобного дуэта.       Оторвавшись, Юсупов шумно дышит, выдает свое сожаление об этой бесконечной мысли в чужой голове. Если б только Дашков знал, сколько извечного чарующего величия в его фигуре, сколько горячительного холода во взгляде, сколько теплоты и нежности в его грубых руках… Феликс бы умер за одну лишь возможность отомстить любому, кто прикоснется к этому телу, кроме него. – Дашковы, если память не изменяет, не графский род, княжий... – И что теперь? Весь свет переучивать будешь? – Так, зачем тебя император вызывал? – резко хитро переменил тему Юсупов, запустив пальцы в черные волосы. – Меня из столицы ему просто так не выдворить, потому это явно не повод. – Кто-то убил министра, подписался Караморой. – Надо же… Думаю, стоит держать дверь открытой, чтобы самим добить эту живучую тварь. – Именно поэтому мы и не уедем никуда. – Ради привлечения его внимания для Вас, Иван Илларионович, я даже прилюдно обнажусь, лишь бы дела закончились рано и благополучно. Но исключительно для Вас, – он чуть фыркнул, столкнувшись с Дашковым лбами, чтобы тот промолчал в ответ, – мой чарующий князь.