Odi et amo // Ненавижу и люблю

      «Мой отец был последним чистокровным», – брошенная фраза так наскоро и злостно, что отпечаталась в памяти. Последний прием у Шереметевых сыграл злую шутку тогда и продолжает пользоваться этим спустя целую неделю, проведенную наедине с этой мыслью. Дашков на вечере в компании правнука казался раздражительным и неразговорчивым, хотя это только давало ему величайшую честь и милость чертам. Юсупов в сопровождении своих обворожительных Ирин – жены и дочери – был наоборот непривычно весел и даже чересчур подвижен. Это разделило их, поставило подозрительное многоточие, сводившее с ума.       Шел тысяча девятьсот тридцать седьмой год. На дворе был горячий май, полный необычных праздничных событий. Ими гремел весь Петербург, они же стремительно зазывали на короткие деньки в Москву, а затем вновь утягивали в столицу. Императорская семья отвечала на этот зов времени, сама посещая те или иные мероприятия, но с меньшей охотой, чем любые другие графы и князья.       Бал Шереметевых оказался самым ярким событием, что кончился так трагично, а об этом, благо, знали лишь двое. Дашков, вернувшийся из разведки в Германии, выглядел помято и до смерти устало. Попав там в засаду, граф все еще полностью не восстановил здоровье, хоть и вел себя значительно иначе, показывая всю силу своего организма, способного выдерживать напасти такого рода. Где именно покоились новые шрамы, даже Юсупов не прознал: ему просто не давали прикоснуться, избегали разговоров и страшнейшим образом игнорировали практически везде. Выцепить в разгар вечера на разговор оказалось страшнейшей ошибкой – будто весь мир перед глазами пронесся, будто бы снова тот злополучный день кровавого нападения Караморы.       Сидя у себя в кабинете, Феликс все раздумывал, отчего вдруг созрело такое признание. Что случилось в разведке? Он боялся никогда не узнать, и оттого лишь сильнее злился, останавливая себя от резкого сбивания руками вещей со стола. Прошла та пора, когда такое вообще можно было себе позволять: это уже не юношеские терзания и не странные опьяненные истерики без контроля над собой, а искренний крик во вселенную, полный непонимания и раздирающего страха. Дашков все еще его, он должен быть.       Но перед глазами на столе лежит гербовый перстень Юсуповых, что вернулся с дворецким и свежими газетами сегодня утром. Граф просто отдал его обратно, поставив неясную точку, чем только сильнее раззадорил эту болезненную злость. На языке крутилось это сковывающее «за что?!», но из горла не вырывалось ни звука, сдавливая все сильнее и сильнее. И оставаться с ним один на один особенно страшно и жестоко.       Вот дочь его не была столь скупой на выражение эмоций, как бы то ни показалось странным. Сейчас ее роднит с ним это особенно сильно, ведь напоминает бурную молодость, проведенную в объятиях вина и кокаина. Однако ей то было ненужным атрибутом, и по одним глазам читалась ясно позиция и чувство. Все вокруг восхищались ей, и даже сам Юсупов вдруг проникся этим упоительным ощущением, что единственное чадо всецело продолжает его.       В гостиной под покровом ночи она умилительно рассматривала фотографию с прошедшего вечера и лишь влюбленно вздыхала. Очаровательное лицо ее спутника в танце заставляло биться сердце чаще, обреченно касаться его лица пальцами и поджимать нежные губы. Жаль, думалось ей, что они столь мало вместе провели времени тогда, что не нашли возможности танцевать еще или просто говорить на балконе, пока остальные упиваются светским развлечением.       Феликс наблюдал за ней со спины какое-то время, докуривая сигарету и всячески привлекая к себе внимание покашливаниями и шевелениями. Девушка знала о присутствии отца, но лишь была тому рада, ведь хотела обговорить с ним произошедшее. Отчего-то ей казалось, что именно он, а не мать, сможет понять ее внутренние терзания и нежные порывы. Сыграло ли главную роль в том отношение Ирины Александровны к самому воспеваемому сейчас роду, сказать наверняка не получается, но она и без того не смогла бы решить любовную жестокость внутри нее. – Что ты рассматриваешь уже битый час? – все же не выдержал Феликс, слегка фыркнув. – Да и с каких пор тебе привозят так поздно почту. – Взгляни, прошу же! – Ира, обернувшись, ласково улыбнулась. – Как он, красив, да? Глаз не могу отвести. – Это же… – Да! Илларион Александрович, знаю, запрещали, но как я могла устоять от предложения?       Улыбка с лица Юсупова совсем сошла на нет. На балу он не придал такого значения правнуку Дашкова, как это настигло его сейчас. Недолго думая, Феликс вдруг поделился о схожести Иллариона с самим графом: будто бы в прошлое заглянул, когда они впервые встретились в комитете. Те же зеленые глаза, темные волосы, статная юная фигура – одно лицо, будто бы копия. Молодой человек был все еще свободен, состоял на службе при дворе, в целом слыл замечательным человеком с добрым сердцем и открытой к миру душой. В качестве пассии для дочери он кандидатом был прекрасным, как ни взгляни.       И вдруг князь рассмеялся, отдавая Ире фотографию. Как же с ней они похожи! Воронцов-Дашков одними своими манерами и взглядом удосужился влюбить ее за мимолетно прошедший вечер; то же когда-то сделал и Дашков, когда впервые столкнулся с Феликсом в мрачных коридорах комитета. Интерес просыпается сразу, стоит только взглянуть, но разговор приводит к самым страшным из ошибок, на которые можно повестись. От них не хочется отказываться, ими хочется жить до самого конца. Наверно, это было самым смешным в их незавидном положении. – Шереметев сватался, – убрав ей за ухо прядь, спокойным голосом проговорил Феликс. – Говорит, уж слишком ты хороша. – Николай Дмитриевич, конечно, тоже, но… Взгляни только в эти глаза. Я знаю, ты против, но граф Шереметев не лекарство. – Опаснее самих Воронцовых-Дашковых только чувства к ним: они ими же и удушат тебя, стоит только дать подойти поближе. Илларион, конечно, хорош собой, но боюсь, Иван Илларионович не подпустит вас друг к другу. – Ты так сильно не любишь маман? – вскинув голову, вдруг спросила Ира.       Дыхание перехватило. С той нежностью и лаской, что бывала в голосе в такие моменты, речь могла идти только о Дашкове. Юсупов, как остался с семьей на долгие месяцы, вдруг резко осел, стал спокойнее и размереннее, будто что-то в нем жестоко сломалось. Казалось, только граф все еще подталкивал его на какие-то странные порывы чувства и действия. Ира видела, как сияют отцовские глаза, стоит только завести разговор о собраниях в комитете, где можно было лицезреть холодный взгляд, ощущать его прикосновение к телу издалека. Нелюбовь к супруге ей была ясна и понятна, но только сейчас можно было понять, насколько же они далеки друг от друга.       Какое-то время казалось, что это из-за вампирской сущности Феликса и весь брак был построен на разрушении этой чистокровной линии. Но Ира унаследовала нужный ген, чем совершеннейшим образом пошла в Юсуповскую породу; это не всех при дворе радовало, ведь ощущение ее силы для промаха резко сковывало. И ее отца в том же числе. Девушка она импульсивная, хоть и довольно приземленная по взвешенности решений, что приходится изредка принимать. Темные глаза сейчас сияют знакомой дымкой, полной томной и ослепленной надежды.       Шереметев казался наилучшим вариантом для нее, и Юсупов готов был согласиться хоть тем вечером, но был увлечен выяснением странностей Дашкова, явно продолжавшего разведывательную работу на приеме. Феликс слишком засиделся в своих родимых стенах, полных голоса жены, что совершенно начинал забывать, как именно совершать безумства, присущие ему еще с век назад – да еще с двадцать лет назад! Не дать своей дочери окунуться в такой же омут… Да, вот его главная миссия сейчас. – Ты не обольщайся, Ира: Илларион ведь самый обычный человек. – Я готова молить государя на коленях на разрешение обратить его, если будет нужно. – Да как ты смеешь! Безумная! Я не позволю!       В голове звучал голос Дашкова, рассказавшего о собственной матери, лежавшей в ногах Екатерины Алексеевны, лишь бы та дала согласие на спасение своего ребенка. В тот момент Юсупов не понимал, к чему был начат разговор, но боль о нечистоте собственно любимой крови разразилась внезапно и жестоко, оставив обоих, вероятно, ни с чем. Без чувств к произошедшему не отнестись, потому вдруг взыграла жуткая внутренняя озлобленная скорбь. Был бы только рядом сам граф, а не дочь…       Этот вскрик Юсупова неожиданно распалил и Иру, отчего она, отложив фотографию в сторону, развернулась на стуле, чтобы лучше видеть своего оппонента, но подниматься не стала, сохраняя крепкую позицию. Так она могла быть уверена: руки заметно не трясутся, ноги не подкосятся, да и вывернуться, если что, успеет. Внутри нее было это сковывающее ощущение страха перед отцом, каким бы нежным и ласковым на вид он ей ни казался, потому стоило держаться достойно и не дать распознать своего пугливого детского положения. – Тогда я проживу с ним столько, сколько он сам проживет! Многие так живут. Да ты будешь так жить, когда матушки не станет! – Ира, я прошу тебя, опомнись, пока не поздно. Не будь как твоя мать, в конце концов!       Она вдруг опешила, широко раскрыв глаза, став совершенно похожей на сову. Ей никогда не доводилось слушать откровений об отце и матери, хоть и многое уже казалось известным. Дашков – еще куда ни шло, но понимание, что горячо любила только матушка, не оказавшись откровением, все равно ударило по мироощущению. Говорят, исчезни у них еще хоть капля совестливого достоинства, и пережившие времена Караморы вновь возьмутся за оружие, но уже в собственном доме ради истребления ближнего своего.       Тихонько поднявшись с места, Ира протянула аккуратные нежные руки и коснулась ими лица своего отца. Словно зеркало перед ней: его глаза слегка растеряны и озлоблены, губы чуть подрагивают в мысли о будущем слове, да и сам он холодный, словно лед, в разгоряченной комнате. Он так хорош собой и безобразно молод, что ее юность кажется удивительно лживой и до невозможности исковерканной. Сколько последствий и крови видели эти темные глаза перед ней… Не описать за короткий рассказ, потому ей оставалось лишь ободряюще улыбнуться.       В ее ласковых чертах собралась вся любовь к той жестокости, что окружила ее сполна. Матушка тревожна и не хочет с кем-либо делить постели, а отец только и ищет взглядом в толпе чужие ледяные глаза, полные жуткого пожара, поглощающего и уничтожающего до полного исчезновения. Бесстрашие в действии забрала она, его нежная женская копия, и теперь не может вернуть сполна, поддаваясь этому пугающему порыву, что бьет неожиданно и точно. Вероятно, потому ей хотелось довериться именно отцу, а не матери: все, что движет ей, идет только от него самого. – Обещайся мне, что спросишь разрешения, – тихонько проговорила Ира, все еще любовно улыбаясь. – Если откажет тебе Иван Илларионович, значит, так уж и быть, выйду за Шереметева, но лишь как чувства угаснут совсем.       Сперва Феликс, мотнув головой, отказался даже показываться перед Дашковым, но Ира с лаской настояла, чуть крепче сжав пальцы на чужом лице. В ее глазах сияла надежда на великое будущее, от которого отвернуться столь просто было бы самым настоящим преступлением. И Юсупов все же согласился, но лишь с условием, что поедет немедленно, который бы час ни пробил. Девушка с жаром бросилась ему на шею, прижавшись так крепко и благодарно, как только умела. Сердце ее колотилось быстро и отчего-то болезненно: отец все равно был прав, Иван Илларионович не позволит.       Тем не менее, обещание свое стоило держать, потому Феликс наскоро покинул свою дочь, что клялась в ответ задержать матушку в неведении, если вдруг столкнутся они в коридоре в столь поздний час. Хитрые глаза у нее, нрав весь его в далекой молодости – не повезет тому, кто захочет обладать ей и не любить в ответ.       Быстрый шаг, почти бег, до машины, судорожное вождение до поместья у Зимнего, но в ответ безмолвное непонимание. Правнук в доме, пожимает вместо ответа плечами и скорбно покусывает губы. Ирина Феликсовна – копия своего отца, и теперь он это видит. Отец наказал слушать главу рода, а Дашков запретил любые подобные – брачные – связи: одного Юсупова ему хватило на всю оставшуюся жизнь. С остальными до того не успел он познакомиться, а потом князь вдруг появился как единственный представитель рода и покорил своим присутствием весь комитет. Чарующие темные глаза должны быть единственными в своем роде для Воронцовых-Дашковых.       Дворецкий насмехается над ночным гостем, оправляет пальцем гусарские усы и благосклонно чуть склоняет голову. Известное дело, где граф сегодня ночью: на кладбище, поминает отца, убитого изменниками становишегося тогда комитета. Махнул рукой, куда ехать нужно, и погнал Иллариона Александровича обратно в дом – поздновато для таких разговоров.       Сопровождения на такую ночь Дашкову были ни к чему. Эта майская темная вечность стала традицией, поминками чистоты рода, что прервалась на нем же. Его мать говорила, стоит помнить об отце, никогда не следует забывать его геройств на службе, что сделали любых потомков Воронцовых служилым народом, подкоронным, по-псовьи настоящим слугой. Погиб при защите своей императрицы, положил начало тайным исследованиям, заковал на любой из будущих годов своего сына в память о себе, умершем до рождения единственного чада – забыть о таком и было настоящим преступлением.       На кованой лавочке граф выглядит особенно побитым и одиноким. На цветке ромашки, что вертится в пальцах, оборваны почти все лепестки, кроме последнего, будто бы он гадал на что-то. Или на кого-то… Юсупов замирает у калитки, всматриваясь в грозный крест на могиле, и молчит, боится потревожить и без того неспокойное состояние своего графа, зачарованного болезненной скорбью не об отце, а чем-то большем. – Ирина Феликсовна само очарование, – подал голос Дашков, всматриваясь в последний лепесток на цветке. – Она столь же прекрасна, как и ты. Но за Иллариона она не выйдет, как ни упрашивай. – Я бы и не хотел такого: твоя личная копия не достанется моей, как бы ни старалась природа все расставить по местам. – Какой-то ты уж очень смирный стал за мое отсутствие. Или я расстроил тебя? – С того самого дня как я вывез умирающего тебя из Петербурга в Москву, ничего не поменялось. С чего ты вернул мне печатку?       Граф смолчал. Юсупов все же ступил за ограждение и присел рядом. Нерешительно спустя какое-то время подсел слегка ближе. Пальцы двух рук кротко коснулись друг друга, и никто из них не одернул, не разорвал этого контакта. Феликс заскучал в обществе жены, потерял счет времени с момента подачи письма из корпуса разведки, что отправился в Германию. «Пропал» – вот самое страшное там слово, что стояло напротив породнившейся фамилии. «Вернулся еле жив» – и стало только хуже.       Дашков сутулится, пока сидит, горбит спину, до боли сжимаясь, но все настырно упирается взглядом в золоченые буквы фамилии отца на табличке креста и не дает себе отвечать на прикосновение пальцев к ладони. На балу Шереметева было действительно не до разговоров, и он ляпнул лишнего, заведя Феликса в темный угол и выплеснув на него то, о чем стоило не говорить ни за что и никогда. Что вдруг сподвигло попытаться избавиться от Юсупова навсегда, не было до конца ясным, но отчего-то показалось единственным верным вариантом.       Мрак ночи разрушается фонарем прямо над ними. Что-то блестит в руках Феликса, но даже на этот яркий огонек Дашков не поворачивает головы. Простая догадка, и при том совершенно верная изначально – гербовый перстень. Юсупов молчаливо рассматривает вещицу, что столь сильно, как ему казалось, приковывала его графа, словно накидывало на шею тугой ошейник, что не сбросить просто так. Это было слишком утопичным, как ни крути. Любые попытки пресекались с того самого вечера, когда на мгновение показалось, что все закончилось раз и навсегда, но Дашков все же попытался, полагая, что одной попытки будет достаточно.       Кольцо падает в нагрудный кармашек пиджака, и граф все же чуть косит глаза, слегка наклоняя голову. Пальцы Юсупова, задержавшись у чужой одежды, чуть подрагивают, будто бы заставляя считать это страшно принимаемое решение, не отражаемое в темных глазах, неприодолимым. Феликс действительно стал спокойнее и легче в восприятии, чем много лет назад. С момента их первой встречи прошло достаточно времени для притирки к взрывному характеру, полному эпатажа и озлобленной красоты исконно душевного дворянского протеста. Отчасти от этого невозможно избавиться, но семейная жизнь все же умудрилась сгладить эти углы, привести их в осознание каких-то других правд и надежд, что теперь управляли этими порывами.       Вдруг резкий взмах, и крепкая ладонь звучно попадает по щеке. Пощечина больше неожиданная, чем болезненная или обидная. Юсупов злится и теперь понятия не имеет, как еще стоит это выразить. – Что ж ты за идиот, Ваня! – разнеслось эхом по всему кладбищу.       Вдалеке вспорхнули птицы, отчего деревья затрещали сохнущими ветками и грозно зашуршали листвой. Все вокруг затихло; даже ветер перестал слегка колыхать воздух, отчего становилось подозрительно звучно от каждого движения. Дыхание громче обычного, и Феликс пытается успокоиться, быстро то сжимая, то разжимая пальцы. Дашков в удивлении смотрел на эти попытки, медленно поднимаясь с места, как уже потерянное из виду время назад сделала Ира.       Но повторить этот успокаивающий жест Юсупов не позволил и сделал резкий шаг назад, чуть ударившись ногой в открытую калитку. Скрип разнесся в тишине с особенным жутким треском, и на лице Феликса отразилось неприятие происходящего больше положенного. Сколько бы ни был он слаб, противостоять можно попытаться. Все равно он никогда не был ни физически, ни морально хоть на каплю лучше Дашкова, но использовать подобные уязвимости можно было сполна, если правильно употребить. – Не походи ко мне! Ты… Да как ты посмел скинуть это знание на меня и исчезнуть! – Это было правильно, – буркнул, раздражаясь, Дашков и сделал пробный шаг навстречу. – Избавиться от меня решил? Таким-то способом?! Да ты просто жалок! – Прекрати орать, мертвых разбудишь. – А может и к лучшему! Посмотрел бы твой отец на тебя: всего добился, даже пережил ранение от серебра, а стыдится своего происхождения! – Ты ни черта обо мне не знаешь!       Дашков резко налетел на него, схватив за грудки. Юсупов дернулся и оцепенел, впившись глаза в глаза своим накрывшим озлобленным страхом. В еле пробиваемом тень свете фонаря глаза графа казались совсем уж пугающими и жестокими, отражающими весь тот мерзкий жизненный опыт, что пришлось пройти. В них же засияла и боль от все еще ноющих ран.       Одним скорым прикосновением Феликс определил места пыток: грудь и плечи. Дашков тут же отпустил его, чуть оттолкнув от себя. Это величайший карьерный провал, сковавший воспоминанием о скольжении серебра по коже, о его неизбежном прокручивании в самом теле, и кровь, кровь, кровь… Алым цветом заливало глаза, в кромешной тьме затхлого подвала удавалось по звукам определять проходившие сутки и примерное время – вот так медленно текли те дни, и они сотворили значительно больше, чем любое другое событие за всю жизнь.       Отец прошел больше. Отец был свидетелем рек чужой крови, и сам был готов проливать свою, лишь бы империя стояла, лишь ей не было конца и края. Выстоял ли сам Дашков такую пытку? Вероятно, нет. Или он пытается так думать, возвышая образ человека, что никогда и не знал его. Узнать что-либо об отце самостоятельно не получится, потому все рассказы о нем словно молитвы на будущее, в которых есть только счастливый финал с признанием заслуг и великой чести. – Мне не понять, – прохрипел, тяжело дыша, Юсупов. – Но ты можешь мне рассказать. – Зачем ты вернул мне кольцо? – Опаснее самих Воронцовых-Дашковых только чувства к ним: они ими же и удушат тебя, стоит только дать подойти поближе, – собственный голос пугал и не был узнаваем, и теперь уже Феликс пытался подойти поближе, борясь с ватностью ног. – Сто лет прошло, а ты все шарманку свою крутишь. – Ира сегодня кричала, что – при твоем согласии – с Илларионом до его конца жизни готова сопровождать как супруга. Я сказал ей: безумная. – Все вы Юсуповы одинаковые оказались.       Феликс вдруг отшатнулся в сторону ограды и повис на ней, многозначительно скалясь. Когда Дашков постареет, когда время будет заканчиваться, ничего не поменяется. Кольцо не было привязкой графа к себе, а заверением, что самого Юсупова никто не оставит, пока империя цветет и вскармливает новых своих детей плотью, кровью и слезами предыдущих. Он бы придушил этого заносчивого и скорбного по отцу, но руки скорее лягут на собственную шею, чем прикоснуться к месту, где столь страшно горела алая кровь в тот злополучный день.       В тишине размеренно звучал голос Юсупова, холодный и почти безжизненный. Он говорил, почему никто не застал его родителей, отчего он столь юным стал князем. Старший брат его, Николай, был славным офицером; по зову родины отправился на Кавказ воевать, стоило только всему начаться. И года от службы не прошло, как пришлось хоронить: вернулась домой лишь голова, а тело зверски растерзали. Желая отмыться от позора, князь и княгиня приняли обширную дозу серебра с шампанским и оставили его одного, смотреть на собственные тела на утро и принимать решения в комитете.       Бесславная кончина и этот рассказ не были призваны растрогать, но ощутить величайший подвиг смерти графа Воронцова Дашков должен был сполна: мог он вообще сделать лучший подарок своему сыну, чем умереть, не увидев, как не передался нужный ген? В золотом глазе, что был виден Феликсу, сверкнуло понимание и странное признание этих слов. Еще оставались в слабом теле достоинство и гордость, потому Юсупов вдруг встрепенулся и зашагал обратно к машине, бросив за спину, что свидятся или на работе, или как готов будет сам граф. – Приезжай ко мне в Быково, – метнувшись к ограде, Дашков оказался лицом к лицу с Феликсом, обернувшемся на тревожный голос. – Как давно ты в Москву выезжал? – Поеду, как Ира замуж выйдет. – Хочешь, отдавай за нее Иллариона. – Не торгуйтесь, Иван Илларионович, – рассмеялся Юсупов, чуть подавшись вперед. Теплое дыхание знакомо и ласково коснулось кожи, и в ответ еле заметная улыбка тронула сухие губы. – Вот сделает моей дочери сам предложение, там и посмотрим. А Вы сами… Как готовы будете, надевайте печатку на палец да заезжайте за мной на квартиру: видеть Ирину Александровну больше не могу.       Болезненно Феликс коснулся пальцами чужой груди и шагнул в темноту кладбища. Еще никогда его странная наигранная слабость не была столь победоносна, а отказ в свадьбе столь элегантен. Дашков фыркнул: кольцо, от которого он хотел столь сильно избавиться, вернулось к нему удивительно желанным. Если наденет, уже не посмеет расстаться.