Семейные будни

— Ты что, не видишь, что это сосна? Вот — ель! — Володя размахивает деревцем, обернутым в зеленую сеть, и продавец обеспокоенно дергается, как будто этой елью ему сейчас заедут по лицу. — Не вижу разницы, — Поэт с упертым видом поджимает губы и высоко задирает голову. — Они одинаковые. — На вид — да, — соглашается Кризалис. Тут Поэт уже с облегчением — почти, — думает, что спор закончен, но этот неугомонный поборник правды продолжает: — Но запах у них разный. Понюхай! Поэт не хочет нюхать. Ему все равно, правда. Но когда Кризалис подносит сначала одно деревце к его носу, а затем другое — внешне абсолютно идентичное, — приходится подчиниться. В ноздри ударяет запах Нового года в представлении обычных людей. Для Поэта Новый год не пахнет ничем, кроме очередных неприятностей. — Не слышу разницы, — поправляется Поэт. И внимательно отслеживает реакцию Кризалиса. Тот выглядит так, будто сломает все ели об колено или расплачется на месте. И зачем только Володя потащил его на ёлочный базар? Поэт никогда не покупал ёлку к Новому году. Никогда ее не наряжал. В детском доме ёлка была, да. Высокая, искусственная, ничем не пахнущая. Наряжали ее без присутствия маленького Жени. Он тогда или в лазарете отлеживался, или прятался где-нибудь, подальше от людей. В библиотеке, например. Пока другие радовались, он считал их идиотами. Деда Мороза не существовало. Если Жене и доставался какой-то подарок, то абсолютно нелепый — огрызок карандаша, кусочек ластика. Ему подсовывали то, что самим было не нужно. На работе коллеги иногда дарили ему конфеты, но не то, чтобы он прямо так сильно любил сладкое. Люди праздновали — а Поэт их не понимал. И уж тем более он не видел смысла в том, чтобы тащить на свой крохотный чердак срубленное дерево. В лофте Кризалиса места, конечно, было больше. Он мог поставить хоть пять ёлок, если бы захотел — Муся с радостью завалила бы их все. И пусть бы поставил — его дело. Но он почему-то решил, что Поэт должен выбрать сам. И потащил его с собой. Поэт ткнул пальцем в первую попавшуюся, даже не думая особо над выбором. И вот результат. «Сосна — не ель». — Сосна дешевле, — замечает Поэт, мельком взглянув на бумажку с расценками. Бумажку эту треплет всеми ветрами, заметает снегом, и держится она чисто на честном слове и молитвах владельца базара. — Не хотелось бы напоминать, но мы… несколько стеснены в средствах. Он выразился так тактично, как только мог. Кризалис хотел непременно не меньше двух метров, а то и больше. Но ёлку до потолка — особенно до потолка лофта, — они бы не потянули. — Нет, мы, конечно, можем ее украсть… — продолжает Поэт задумчиво, так, чтобы слышал только Володя. Тот ожидаемо хмурится. Слишком честный для того, чтобы красть. И слишком бедный, чтобы купить именно то, что хочет. А ведь вполне мог и сам ёлку срубить где-нибудь в Карелии, не так уж это и далеко. Ах, простите, не ель — сосну. Поэт не уверен, что вблизи от Питера растет много ёлок. — Исключено, — резко бросает Кризалис. — Мы купим ель, как честные люди. Поэт иронично вдергивает бровь, но вслух не возражает. Просто многозначительно смотрит на расценки. Володя тоже на них смотрит. И вздыхает. — Что бы ты хотел? — куда более мягко спрашивает он. Поэт фыркает. Ну и фарс! Ёлка, придумал тоже. Поэт что, ребенок? Ему что тогда, что сейчас, это все абсолютно не нужно. Но оставлять Володю без ответа нельзя. Он же упертый, будет ждать ответа до последнего. Так что Поэт молча указывает на самое дешевое, что на этом базаре есть — на короткие еловые ветки, воткнутые в какой-то пенек — ах, простите, деревянную подставку. Сначала Кризалис выглядит озадаченным. А потом до него доходит. — Женя! — Поэт, — поправляет Поэт. Он все еще хочет, чтобы его звали исключительно так. Женя погиб. Сдох в муках, остался в прошлой жизни. Его больше нет, и Поэт никогда без давления не признает, что когда-то был этим слабаком. Володя вздыхает. Очень, очень тяжело. — Поэт, — примирительно соглашается Кризалис. — Выбор ёлки — это очень важно. Я знаю, что ты никогда ее не покупал, потому что тебе никогда это не было нужно. Но это наш первый Новый год после всего, и… — он обрывает себя. Как много смысла в том, что он так и не решился сказать. И — что? Кризалис отчаянно хочет, чтобы этот Новый год стал для Поэта каким-то особенным? Чтобы он запомнил его надолго? Может быть, навсегда? Чтобы не вспоминал тот холод и пустоту, которую испытывал, когда Кризалис едва его не отверг после воскрешения? Тогда шел снег. Они были друг другу чужими людьми. И все-таки Поэт к нему пришел. И остался. А теперь — Новый год этот. Праздник, будь он неладен. Первый после… всего. Володя не говорит, но Поэт знает, как тот боится, что на этот раз он все-таки уйдет. И куда уйдет, интересно? Как будто на свете существует так много мест, где его ждут. Поэт не сдерживает горькую усмешку. Не успевает. — Тут к веткам ленточки привязаны, — замечает Поэт, чтобы отвлечь. Чтобы только Кризалис улыбку его эту кривую не видел. — Красными отмечены самые дешевые, но они маленькие. Тебя это не устраивает. Тогда можно взять синюю — она побольше. О скидке я договорюсь. — Но… — Я договорюсь, — нажимает Поэт. И Кризалис сдается. Вся их жизнь — это компромиссы. На которые им обоим приходится идти, чтобы продолжать жить вместе. Поэту вот ёлка вообще не нужна, к примеру. Но раз она нужна Кризалису, он готов поторговаться. Хоть что-то веселое во всем этом скучном мероприятии. Он резко поворачивается на каблуках к владельцу базара и хищно улыбается. Стоит произнести пару строк — и тот заворожено замирает. Кивает, как болванчик, на каждое слово, соглашаясь, — и ёлки тут не пышные, и ветки у них обломанные, и вообще они все старые какие-то, облезлые, стыдно вообще такое продавать. Тут скидка минимум в пятьдесят процентов быть должна, иначе ни один разумный человек такое фуфло не купит. Даже будучи под гипнозом, продавец торгуется до последнего. Торгаш, что с него взять. Поэт усиливает волю — боль отдается в печати на груди, — и добивается своего. С базара они уходят с огромной ёлкой, купленной почти за бесценок. Поэт, может, и вообще бы ни рубля не потратил, но уж больно недовольный у Кризалиса был вид. Начинать из-за этого ссору не хотелось. Жаждет тот тратить деньги — пусть. В конце концов, не Поэт же их зарабатывает. Часть пути до дома они преодолевают в молчании. Но то ли близость праздника, то ли красота (почти) честно купленной ёлки на Кризалиса влияет, но с каждым шагом он становится все счастливее. И Поэт все еще не понимает. Ну купили они какое-то дерево, которое скоро засохнет и окончательно умрет — и что с того? — Ты на меня так не смотришь, как на это дерево, — вырывается у Поэта невольно. — Ревнуешь? — поддевает Кризалис с глупой улыбкой. — Еще чего! Кризалис обхватывает это жалкое дерево, как будто ничего ценнее в его жизни нет. (А мог бы так обхватывать — Поэта…). У Поэта — резкое воспоминание. Искусственная ёлка в прошлой квартире Кризалиса, бенгальские огни. Как это было давно, в другой жизни (буквально). И всего этого уже не вернуть. А теперь ёлка — настоящая. За бесценок выторгованная, еще и с подставкой. И пахнет так, что даже издалека чувствуется. Датская какая-то, самая дорогая. Поэт на мелочи не разменивается. — Ну и что в этом такого? — вырывается невольно. А Кризалис улыбается. Просто улыбается. — Скоро поймешь. Поэт уверен, что не поймет. Когда они приходят домой — а лофт Кризалиса он уже на подкорке сознания называет домом, и даже не одергивает себя за это, — Поэт облюбовывает свое любимое кресло, делая вид, что его все это не касается. Что ему все равно, куда Кризалис поставит дурацкую ёлку эту. Что ему все равно, когда Муся крутится вокруг, морща свой маленький носик, принюхиваясь. Она ведь появилась здесь не намного раньше Поэта, не видела здесь никаких ёлок, и теперь любопытствует, что за дерево здесь возникло, занимая так много места. Поэту все равно даже тогда, когда Кризалис не пойми откуда достает коробку со старыми игрушками и зовет его присоединиться к наряживанию ёлки. — Тебе надо — ты и наряжай, — замечает он, не отрываясь от книги. — Жень… — Поэт. — Жень… Поэт раздраженно отвлекается от сборника стихов и смотрит поверх него на Кризалиса. — Ты хочешь мне что-то сказать? Кризалис теряется. К его чести — ненадолго. — Ты никогда не наряжал ёлку? — просто спрашивает он. — Зачем мне это? Кризалис — нет, Володя, — смотрит. Просто смотрит. Внимательно, требовательно, и, может, капельку — непонимающе. Поэт помнит — хотя не хотел бы помнить, — что тот говорил про семью. Та его не понимала, не принимала, отдалилась от него. Семейные праздники, в том числе и празднование Нового года, когда-то стало для Володи сущим адом. Он старался приехать хотя бы на эти дни, свободный от соревнований и прочих обязательств, но родственники даже этого не ценили. Поносили его, на чем свет стоит, за каждый его шаг. В какой момент он перестал приезжать? В тот момент, когда переехал в Питер, или намного раньше? У Поэта не было родни, которую он мог бы навестить. У него не было никого, кроме себя самого, и очевидно, ему от многого в свое время пришлось отказаться. То, что для других было семейным праздником, для него было пустым звуком. Не мог же Кризалис винить его в этом! Кризалис его и не винил. Просто не понимал. Но — кажется, — пытался понять. — Это же праздник, — просто говорит Кризалис. — Так принято. — Мало ли, что принято, — Поэт огрызается. Закрывается. — Ты никогда не наряжал ёлку? — снова спрашивает Володя. Он упертый, да. За это Поэт, может, когда-то, его и полюбил. А потом эта черта в нем стала раздражать. — Это делали другие, — говорит Поэт через силу. Так, чтобы Кризалис отвязался. — Когда я проходил мимо, ёлка уже была наряжена. Ну и что с того? — И ты никогда бы не хотел… — Нарядить ее сам? Нет, — отрезает Поэт и прикрывается книгой. Он врет. Он хотел. Когда-то давно, до того, как понял, что другие дети считают его странным. Они ни за что не подпустили бы его к ёлке, как будто он одним своим присутствием мог испортить им все празднество. Некоторые дети глупые… и жестокие. Он прятался, чтобы не видеть, как его ровесники веселятся. Как для некоторых из них срабатывает новогоднее чудо, и их забирают в любящую семью. Его — после всего того, что он натворил — так и не забрали. Он никому не был нужен. И новогоднего чуда для него не существовало. Как и Деда Мороза. Как и ёлки, которую можно бы было нарядить. Он просто игнорировал всю эту мишуру, самоустранившись. Боль маленького Жени была слишком сильна, чтобы даже попытаться. Но Кризалис упорно желает для него чуда. Поднимается к нему, кладет перед ним коробку с ёлочными игрушками. — Знаешь… я тут без тебя не справлюсь. Поэт отсчитывает десять секунд прежде, чем захлопнуть книгу. Если бы ответил слишком быстро — перестал бы себя уважать. — Какая дешевая манипуляция. — Нет, правда, — Кризалис принимает покаянный вид. Поэту так хочется верить — но он не верит, потому что слишком хорошо уже его изучил. — Ёлка слишком высокая, я до макушки не дотягиваюсь. Она лысая какая-то получается… «Прямо как ты когда-то», — хочет сказать Поэт, но проглатывает это в ожидании, что его Володя еще такого придумает, лишь бы его переубедить. Но тот только смотрит — глазами своими черными, глубинными, — и как только отказать-то, глазам этим? — Ну и пусть, — фыркает Поэт, лишь бы насолить, показать, что не будет ему помогать. — Если тебе на табуретку встать сложно, то пусть такой и останется. — Жень… — Что? — спрашивает устало. Женя, так Женя — все равно Кризалис продолжит его так звать, пока не надоест. — Помоги, пожалуйста, а. Даже «пожалуйста» сказал. Какой хороший мальчик — аж тошнит. «Не хочу, — думает Поэт. — Не хочу — и все». Какое он имеет ко всему этому отношение? Кризалис сколько хочет может играть в семью, в праздник — но Поэта пусть во все это не впутывает. Поэту, может, это не надо совсем. Он едва привык, что живет с Кризалисом, делит с ним одну постель во всех смыслах, все бытовые тяготы, безденежье — что тому еще нужно? Праздник дурацкий этот? Новогодняя атмосфера? Так это не к Поэту. Поэт мирно хочет посидеть, не принимая никакого участия. Заснуть, не включая телевизор (да его тут и нет), пропустить переход от одного года к другому, который ровным счетом ничего для него не значит (кроме очередного повышения цен на ВСЕ). А Кризалис втянуть его пытается. Как будто все это на самом деле важно. «Это важно», — говорит голосок ребенка в душе. Но Поэт это игнорирует. Недолго, правда. Руки сами собой перебирают игрушки в коробке. Маленький львенок — как специально, — первым попадается под пальцы. Сам по себе пластиковый, а грива из волос искусственных сделана, хоть и облезла уже частично. «На тебя похож», — хочется ляпнуть необдуманно, но Поэт сдерживается в последний момент. Потом звезда эта дурацкая нащупывается почему-то. Ярко-красная, вся в блестках. И отвратительно похожая на ту, что Поэт запомнил в детстве. В детдоме на ёлке такая же висела. Советская, коммунистическая. До зубового скрежета знакомая. — Только льва повешу, и все, — отрезает Поэт. Компромиссы в отношениях — это важно. Иначе отношения эти разрушатся, рано или поздно. Не сейчас, так через месяц. Или год. А Поэт слишком много вытерпел, чтобы выпустить Кризалиса из цепких пальцев. Льва, правда, чуть не потерял, пока тянулся к самой дальней ветке. Поэт даже не думал, что ёлка будет такой высокой. Сторговался на славу, нечего сказать. Но ему и самому теперь не помешала бы табуретка. Особенно для звезды. Звезду — вспоминается вдруг, — вешали только самые послушные. Любимчики. Отличники. Как бы хорошо Поэт не учился, как бы не подлизывался, в их число он так и не вошел. Слишком нелюдимый был потому что. Да и звезда была всего одна, вешать ее мог только самый лучший. Поэт — самый лучший. Ведь Кризалис доверил ему звезду. Женя всеми фибрами души пытается убедить себя, что ему все равно. Что это вот все ровным счетом для него ничего не значит. Ну стоит он на табуреточке, как ребенок, ну тянет звезду, ощущая на своих бедрах тепло кризалисовых рук в качестве поддержки. Ну и что? Но убедить себя во всем этом не так-то и просто. Детский восторг, вопреки воле, просыпается сам. Как и ощущение исполняемой детской мечты, хотя Поэт не помнит, чтобы о чем-то таком когда-нибудь мечтал. «Подавленные воспоминания», — сказал бы Рубинштейн. Но сейчас Поэту абсолютно плевать, что бы тот там сказал. Потому что Поэт — здесь и сейчас, — вешает звезду. Потому что внутренний ребенок, вопреки всему, счастлив. И никак этот восторженный глупый голосок внутри себя не заглушить. Кризалис видит его довольное лицо. И сам улыбается. — Дальше наряжать будем? — спрашивает он. Поэту очень хочется сказать — «нет». Но это в нем говорит гордость. Ребенок же говорит: — Да. И на верхние ветки нанизываются ёлочные шарики, ангелочки, домики и ленточки. Сейчас Поэт слишком слаб, чтобы сказать «нет». Сейчас Поэт слишком слаб, чтобы притвориться, что это ничего для него не значит. «Спасибо», — застревает на кончике языка. Поэт все еще слишком гордый, чтобы признать, что для него это все важно. Вместо этого он мажет неловко губами в щетинистую щеку и смущенно отворачивается. В этот момент Поэт понимает: для чего все это нужно. Но скрывает это понимание за робкой улыбкой. А Кризалис не спешит его изобличить. Только обнимает осторожно, не давая упасть. Первый Новый год, проведенный после… всего. Первый Новый год, когда Поэт дал волю внутреннему ребенку. И для Кризалиса… для Кризалиса на первое время этого достаточно. — Я люблю тебя, — шепчет он в самое ухо. Ухо это едва не рдеет только. — Придумаешь еще, — ворчит Поэт. — Я просто пару игрушек повесил, не обольщайся! Но они оба улыбаются, прекрасно все понимая. Это первый Новый год, когда они по-настоящему счастливы.