let's find an out

Луна обычно не восходит так рано; не в июне, когда самые ранние признаки темноты — это тени, отбрасываемые дубами и длинными стеблями травы. Однако сейчас, где-то высоко, небо медленно окрашивается в закатный цвет, а звезды аккуратно начинают сливаться с голубым полотном наверху. Вилбур думает, что какой бы там бог ни управлял временем суток, он начинает лоботрясничать. Его болтающиеся ноги вызывают рябь в воде под ним, а отражение искажается в тусклом освещении. Причал всегда пустовал после захода солнца, возможно из-за клейма, которым отмечены эти мрачные места; так что Вилбур, как следовало ожидать, одинок, не думающий ни о ком, кроме себя. На его коленях удобно лежит гитара. Вдалеке проплывает каноэ, управляемое группой радостных детей со звонкими голосами. Наверное, наслаждаются жарой. Вилбур осторожно поднимает гитару немного выше к себе на колени, скрещивая ноги, чтобы они больше не свисали с причала. Он осматривает гриф, слегка постукивая пальцами по каждой нейлоновой струне. Три серебряных, три полупрозрачных, и все они могут оставить у него мозоли. Он бренчит один раз, достаточно нежно и тихо, что даже малейший ветерок подхватил мелодию и унес с собой. Аккорд G. Самый первый, который он когда-либо выучил, и довольно-таки непригодный для тона, в который обернулась его жизнь. Где-то вдалеке стрекочет цикада, ее голос искажен вечерним бризом. Вилбур думает обо всех животных, затаившихся в водорослях под водой; о крабах, крошечных рыбках, отражающих луну, и жуках, тонущих в слоях песка, и что-то заставляет его сыграть еще один аккорд. До-минор в этот раз. Темнее, выше, но все такой же… тихий. (Совсем не гармонирует с первым). Здесь одиноко, не с кем поговорить, темнота заставляет рыбаков рано возвращаться домой. Одиночество подходит такому человеку, как Вилбур; он живет во лжи, уединении и выписанных граффити темных переулках, освещающимися мандариновым цветом закатов. Никто не может этого отрицать, и уж тем более он сам. Но, может быть, он хочет, чтобы ему было кому петь. Может одной гитары ему недостаточно. Может он хочет быть ребенком в каноэ, или певчей цикадой, или существом, беспомощно тонущим в песке. Сегодняшний вечер напоминает ему о Салли. О Фанди, может быть, или о Филе. О братьях, приходящих и уходящих; одни связаны с ним кровью, а другие ничем, кроме сознания. От этого у него что-то щемит в груди. Может быть, ему стоит бросить курить для перемен. Посмотрите, что это делает с его легкими. И всё из-за одиночества. Но зависимость — это не то, от чего можно избавиться за одну ночь, и Вилбур это знает. С глухим стуком он кладет гитару на причал, отодвигает ее в сторону, стряхивает пыль с джинсов. Что-то в воздухе вызывает у него легкую тошноту — не должно быть так темно в семь вечера, не тогда, когда лето гремит в ушах весь день. Он убеждает себя, что проблема в этом. (Проблема в том, что Вилбур одинок. Он не должен быть одинок, но он навлекает это на себя, подталкивает и возводит стены вокруг себя, и никто из тех, кто хоть чуточку знает его, не хочет возиться с этим обсидианом. Это его вина. Он не признает это. Лето все равно, несмотря на все это, пройдет.) - Вилбур сидит в углу дерьмового кафе, и сейчас полночь. Его кружка пуста, и за стойкой он видит тени безликих сотрудников, все в белых фартуках, которые, возможно, должны ему о чем-то напоминать. Он не может точно вспомнить, как долго он здесь, или как долго его не было. Документы, договоры и официальные штуки лишили его чувства времени; должно быть, все эти часы он сидел, уставившись на них. Может, это неподходящая профессия. Может, власть ему не подходит; может он подошел к стойке несколько часов назад и слишком громко прочистил горло, надеясь, что никто из рабочих его не узнал. Может. Он не знает. Он не должен этого делать. Он ненавидит очертания чернил на подписях и то, что он должен так жить. Он смотрит в свою пустую кружку; она мрачно смотрит в ответ. Вилбур не президент, он — человек, пристрастившийся к кофеину, сигаретам и выбросу адреналина. Он шепчет это темной жидкости, оставшейся на дне кружки, и задается вопросом, должен ли он выпить ее с остатками своего достоинства. — Прошу прощения? Человеческий голос — это то, чего он давно не слышал. Вилбур поднимает голову, чтобы поприветствовать того, кто только что вторгся в его ночь молчания, ожидая безымянного человека, чьи глаза пусты и серы. В наши дни так выглядит большинство людей. Когда он понимает… только не это. — Привет, — говорит он не кому иному, как Алексу Квакити, который, насколько ему известно, не работает в кладбищенскую смену ни в одном кафе. Какого хуя. — Тебе… нужно что-то от меня? (Это не то, как он относился бы к обычному человеку, но ладно. Честно говоря, Вилбур думает, что он может быть немного грубым.) Алекс Квакити, который уж точно не работает в гробовую смену ни в одном кафе, косится на него сверху вниз, как будто узнает его не только по лицу. — Ты сидишь здесь уже довольно долго, — говорит он тихим голосом. Это соответствует атмосфере. — Может быть, тебе стоит заняться собой. Что ж, это было вежливо. Вилбур хмурится. — Я не думал, что ты работаешь в кафе, — пренебрежительно говорит он. Непрофессионально. — Новая работка, хах? Квакити хмурится в ответ, но это больше выражается нахмуренными бровями и мерцанием в глазах, чем реальными эмоциями. — Я не думал, что ты ходишь в кафе, — отвечает он, поправляя лямки фартука. — Новое развлечение? Язвительный. Вилбур ловит себя на мысли, что ему это нравится. — Конечно, новое развлечение, — говорит он, ухмыляясь настолько, что чувствует, как подергиваются уголки его рта. — Вы хотите, чтобы я убрался отсюда, мистер вице-президент? Квакити смотрит на него с подозрением, и вот как обстоит дело: они не должны нравиться друг другу. Они не должны говорить вне бизнеса, потому что это не то, чем занимаются профессионалы. Вилбур думает, что становится утомительным разговаривать со всеми так, как будто они для него ничто. Он ждет ответа, задержав дыхание. Все, что он получает, — это пожатие плечами. — Я бы думал, что у тебя есть дела поважнее, чем сидеть в кафе, Вилбур. — И всё же я здесь, хах? — Вилбур приподнимает брови. — Такой себе из тебя президент. Такой себе, действительно. Пододвигая кружку руками к себе, он прерывает кратковременный зрительный контакт с Квакити и снова смотрит на край стола. — Слушай, — говорит он, — мне нельзя попросить ещё одну кружку кофе, я прав? — Ещё одну? — переспрашивает Квакити, может с любопытством, а может с жалостью. — Серьёзно? — Если только одну, — он слабо оправдывается. — Американо. Ну серьезно. Это твоя работа, разве не так? — Подработка. — Да ладно. Когда Вилбур снова смотрит на Квакити, он видит не оптимистичного, готового к работе кандидата на выборах, которого знал так давно, а больше человека, который устал работать в гробовую смену. Белый фартук, слегка запачканный кофе, рукава с манжетами, мешки под глазами. Вилбур не может не заострить внимание, что эта ночь делает с ним. — Вилбур, — тихо говорит он. — Со всем моим уважением… тебе не нужно больше кофе. Иди прогуляйся или что-нибудь в этом роде. Он произносит «Вилбур» так, будто это просто имя. Может быть, для Квакити так оно и есть. Может быть, для Квакити никто не является особенным, все равны и вся эта ерунда про хороших людей — чушь собачья. Вилбур пристально глядит на него. Карие встречаются с карими, осторожно, расчетливо, бесшумно. Вилбур не верит во всю эту чепуху о хороших людях. Зато он верит в поздние ночи и приносящую боль трезвость. — Почему тебя это волнует? — спрашивает он. — Я делаю хуже только себе, как… как это может тебя касаться? Это не имеет значения- — Просто, — фыркает Квакити. Он выглядит напряженным, как будто Вилбур тянет их обоих вниз, просто просиживая тут все последующие секунды. — На твоем месте я бы позаботился о себе. — Биг Кью- Но он уже отворачивается и заканчивает дискуссию, которой не должно было быть. — Мне нужно кое-куда, — говорит он, вот и всё. — Иди в другое блядское кафе, если тебе действительно что-то нужно. И прежде чем Вилбур успевает возразить, прежде чем он вообще успевает еще что-то сказать, Квакити уходит достаточно далеко, чтобы Вилбура нельзя было услышать, если только он не окликнет того на всё кафе. Он позволяет себе посидеть в тишине. Он опускает руки на стол. Есть работа, которую нужно сделать сегодня ночью. Возможно Квакити прав. Он не должен сидеть в уголку убогого кафе со связанными руками, которые связала штука, под названием «жизнь». Выгорание настигает его в тот момент, когда он выходит за дверь. Он притворяется, что это не так — он притворяется, что он чувствует себя лучше, чем когда-либо, и жизнь прекрасна, и власть — это ответ на все его капризные проблемы. - Они проходят мимо друг друга, конечно, как и всегда. Видеть, что они не обращают внимание друг на друга, все равно что видеть, что небо голубое, потому что Вилбур — это Вилбур, а Квакити — это Квакити, и у них это в крови, правда. Всё так просто. Вилбур не уверен, помнит ли Квакити ту ночь в кафе, возможно ли он заботится о ком-то еще, чтобы махнуть рукой на Вилбура и сказать: «Пошел ты со всеми твоими проблемами, я в этом не участвую». Может быть, он думает, что это был сон. Может быть, он больше никогда не будет так заботиться о Вилбуре. Но если и помнит, то никак не комментирует. Вилбур смотрит на луну каждую ночь и иногда думает о том, как тряслись его руки, когда он выходил из кафе, и полагает, что это не должно вызывать удивления. В конце концов, он тоже не говорит об этом. - — Ну конечно, ты курильщик — говорит Квакити, когда обнаруживает Вилбура в переулке, сидящего с сигаретой между пальцами. (Опять поздно. Как и всегда. Вещи, кажется, всегда происходят только в поздние времена, даже если это просто Вилбур сидит и заглушает свою тошноту чем-то, что заставит самого себя чувствовать хуже.) Он моргает, поворачивает голову. Все то, что называется реакцией. Там стоит Квакити, темная куртка застегнута наполовину, руки в карманах, слегка хмурое выражение лица. Он действительно смотрит неодобрительно, или это просто освещение? — Как ты вообще сюда попал? — всё, что говорит Вилбур, откидывая голову на прохладный бетон и наблюдая, как дым рассеивается в воздухе, когда он выдыхает его. — Знаешь, это место не так уж и сложно найти, — моментально отвечает Квакити, останавливаясь рядом с Вилбуром, чтобы посмотреть на него сверху вниз. — Какого черта ты делаешь так поздно? Вилбур не отвечает, потому что не знает. Вилбур не отвечает, потому что ему не хочется, потому что он устал от того, что все приходят к нему с вопросами. — Садись, — бормочет он вместо этого, его лёгкие горят, и ему кажется, что он вот так и умрет. Тихо, Квакити присаживается, чувствуя себя принужденным. Они сидят в тишине приятных несколько минут, наблюдая, как весенний вечер становится фиолетово-синим и мутным, как чернила, смешанные с фабричным дымом. Вилбура больше привлекает алый дым от своей сигареты, и чувство жжения в своей груди, чем человек, сидящий рядом с ним, поэтому когда Квакити не начинает никакого разговора, он понимает, что не так уж и возражает против этого. В последнее время он часто это замечает. Апатия странно успокаивает. Где-то вдалеке фары сотен машин с невороятной скоростью проносятся по шоссе. Вилбуру кажется, что он видит, как они смутно отражаются в глазах Квакити даже с такого расстояния. Как будто он ищет любой свет, который сможет найти, а звезд, таких далеких, просто недостаточно в качестве фонаря. Вилбур хотел бы, чтобы у него был такой оптимизм. Он хотел бы быть искателем света, беззаботным мотыльком. — Хочешь сигарету? — говорит он, чтобы заглушить шум в голове. Квакити быстро оглядывается на него, прежде чем отвести взгляд. Он выглядит так, как будто относится к тому типу людей, которые отказали бы ему: темно-синее пальто и темно-синяя вязаная шапка, темные волосы, собранные вместе, гладкие, одноцветные и темные глаза. Он смотрел так, словно откажет Вилбуру и уйдет. — Конечно, — сказал он заглушенным голосом. — Но ты должен зажечь ее. — Ладно, — отвечает Уилбур. Он думает, что ему стоит усмехнуться. — Не двигайся, дай мне просто— ладно, поверни голову? И снова Квакити делает то, что ему говорят. Сегодня он ужасно любезен, так что Вилбур не испытывает ни малейшего страха, аккуратно засунув сигарету в рот, подняв зажигалку к кончику и наблюдая, как пламя вспыхивает и спокойно горит. Оно светится красным, немного опасным и даже в каком-то смысле красивым. Как июнь, напоминает себе Вилбур. Как горящие вечера. (Для весны на улице слишком холодно, а в лёгких Вилбура слишком жарко. И то, и другое ощущается крайне грустно.) — Не знаю, почему я позволил тебе это сделать, — говорит Квакити, но в его голосе нет злости, а если и злится, то на себя. Он делает затяжку и выдыхает. Красиво. Дым, его лицо. Все это. Боже. Вилбур определенно пьян, раз он так думает. — Ты курил раньше, я так понимаю? — спрашивает он, вместо подтверждения. Что-то в том, как Квакити держит сигарету — не как зависимый, но и не как чистый человек. — Да, как угодно, — пожимает он плечами. — Плевать. — Ты… стыдишься этого? — Вилбур изгибает брови в удивлении, пытаясь догадаться. — Нет, ты никогда не был зависимым? Или… нет, ты был. Или ты курил только один раз, или… Квакити косится на него. — Анализируешь меня. Очень очаровательно, Сут. — Я не анализирую тебя, — возражает он, но на самом деле это даже не похоже на отмазку. — Это не то, что означает это слово. — Отъебись. Ты странный, когда ты под кайфом. — Только когда я под кайфом? — Вилбур усмехается; в голове туманно, мир вокруг него клубничного цвета с приятной дымкой. Как будто он смотрит сквозь дымку. И как будто дымка смотрит на него. Квакити тяжело вздыхает, и Вилбуру кажется, что его враг устает от его чуши. — Всегда, — говорит он, — но особенно когда ты под кайфом. Мне следовало догадаться, что нужно держаться подальше отсюда сегодня вечером. Слова прокладывают себе путь в его беспорядочной голове и создают бессмысленное предложение, которое требует нескольких попыток, чтобы сформулировать его правильно, и он говорит то, что вероятно, не должен был говорить: — Я рад, что ты этого не сделал. Это прозвучало нежно. Ласково. Это заставляет Квакити снова повернуть голову, пока дым выходит из его рта и смешивается со свежим воздухом. На этот раз их взгляды встречаются. Вилбур думает, что если бы он мог сравнить их глаза, то у Квакити были бы темнее, чем у него, но его собственные глаза были бы более выразительными, в выразительности которых, вероятно, можно было бы утонуть. — Правда? — тихо говорит Квакити. Нерешительно. Может быть, он боится что-то признать. — Здесь как-то одиноко, — объясняет Вилбур, проводя взглядом по крошечным родинкам, покрывающим лицо Квакити, пока он говорит это. — Вот и всё. Если бы он был честен, то стало бы ясно, что это не всё. Может присутствие Квакити что-то значит для него и ему нравится, что они как инь и ян; так отличаются друг от друга. Может он никогда не будет честен, так как ему не по нраву, какие чувства это вызывает. — Ну конечно ты одинок. Это не оскорбление. Вилбур издаёт смешок. — С чего такая уверенность, Биг Кью? — Тебе, блять, под стать, — Квакити пожимает плечами. Звучит ни в грубом, ни в мягком тоне. Просто очевидный факт. Некоторые люди рождены, чтобы прожить в одиночестве. — Ты один из таких людей. Не то, что скорее всего, ему следовало бы говорить, но Квакити — это Квакити, и он говорит это в любом случае. Квакити это Квакити, и каждый раз, когда он встречает Вилбура темными глазами и нечитаемым выражением лица, он выглядит немного старше. Его волосы покрывают лицо по-другому или, может быть, его плечи немного больше опущены, чем в прошлый раз. На нем все выглядит нормально, думает Вилбур. Изменения подходят ему, как новый слой краски подходит к потревскавшимся стенам. — Спасибо? — Неуверенно произносит Вилбур. — Это не было комплиментом, — оборачивается Квакити. — Хорошо, Биг Кью. Понимаю, что не было. Они смотрят друг на друга, и в воздухе между ними ощущается легкое напряжение. Чем-то дурманяще пахнет. Будто вот-вот Вилбур сможет прильнуть к своему, казалось бы, врагу, приподняв подбородок и взяв руку в руку, а потом сказать ему что-то важное, с чего он даже не знает, как начать. Я скучал по тебе, или, может быть, я скучаю по тебе, хотя они едва хорошо знают друг друга для этого. — Ты придешь сделать это со мной снова? — спрашивает он отстраненно. Его голос приглушен, а волосы лежат на его лице, скрывая части неба из поля зрения. — Я не буду курить с тобой больше, Сут- — Тебе не нужно ничего курить, если ты не хочешь. Черт, да ты можешь даже не разговаривать со мной. Просто… приди и посиди со мной, пожалуйста? Квакити замирает. Задумывается. Его брови хмурятся, но выражение лица далеко не злое, а мягкое, слегка клубничного оттенка, как и всё сегодня этим вечером. Вилбур задумывается, имеет ли он привкус клубники тоже, или это дым, выгорание и проигрыш. Он удивляется, почему эта мысль вообще пришла в его чертову голову. — Да, почему нет, — он говорит, будто это не так уж и важно. — Я сделаю это. Он не спрашивает когда и где. Вилбур знает, что означают подобные фразы, и ему не нужно спрашивать, когда придет Квакити. В то же время, в том же месте, говорит он, не произнося этого вслух. (Это может быть не тот день, которого он ожидает. Это может быть через двадцать четыре часа, или это может быть через месяц, или через неделю. Вилбур не против подождать. Он надеется, что Квакити будет здесь завтра.) - В эту ночь луна восходит в около 10 часов вечера. Что, вероятно, немного позже, чем обычно — солнечный свет сегодня задержался, цепляясь за края неба и рассыпаясь в лучи белого и золотого. Те ангельские цвета, которые, вы видите на витражах в церквях. Может быть, там есть какой-нибудь бог солнца, который немного эгоистичный и слишком любит себя и свои желания. Вилбур считает, что у этого есть смысл. Теперь, когда солнце зашло и небо в основном темное, он может видеть, для чего здесь лето. Если бы весь год было темно, куда бы повернулись подсолнухи? Немного странный вопрос для такой ночи, как эта. Ах, что ж. Всё равно никто это не услышит. На причале всегда одиноко, а Вилбур снова принёс свою гитару. Кажется, он больше играет летом. Может быть, потому-что людям все равно, если ты расслабляешься в это время года. Это сезон лени, сезон, когда у тебя есть повод ничего не делать, потому что слишком жарко или что-то в этом роде. Не то, что бы Вилбуру больше нужно было оправдание. Он ходил бы на причал каждый месяц, даже если бы лета не существовало. Он проводит пальцами по двум верхним струнам, изучая, как они блестят серебром в лунном свете и скрипят на грифе. Луна сегодня особенная, думает он, по крайней мере так он слышал — клубничная луна в июне. Вилбур считает немного глупым, что существует так много типов луны — голубая луна, урожайная луна, кровавая луна, а теперь еще и эта. Он думает, что это глупо, что он каждый раз приходит сюда в надежде и увидеть это всё. Скептический он или нет, Вилбур не отрицает, что сегодня луна немного розовее, чем обычно, и она прекрасна; как будто кто-то однажды поцеловал ее, мягко, как легкий вздох, и заставил ее покрыться румянцем. Он мог бы написать песню из этого. Он меняет форму пальцев на другой аккорд. Ми-бемоль. Сегодня это звучит как-то не так, поэтому вместо этого он меняет аккорд на си-бемоль. Звучит лучше, наверное. Он не уверен, но- — Я не знал, что ты играешь на гитаре. Вилбур вздрагивает. Его пальцы соскальзывают с грифа, и ему приходится с трудом сжимать гитару, чтобы она не ударилась о деревянную поверхность причала. — Кто, блять, — начинает он сквозь стиснутые зубы, поворачивая голову, чтобы поприветствовать неожиданного (хотя и слегка нежеланного) гостя. Это Квакити. Из него вырывается вздох. Мягкий, дрожащий и немного неловкий. Конечно это гребанный Квакити. — Привет, — говорит он хрипло, его дыхание все еще не успокоилось. Он перекладывает гитару на колени, и она задевает желтые катышки свитера. — Я правда не ожидал, что ты будешь здесь. Квакити косо смотрит на него; одна его рука упирается в бедро, а другая гладит волосы, край его шапочки слегка откинут назад. — Да, я понял, Сут. Вилбур вздыхает. Должно быть прошел месяц или около того, как они не виделись. Может, два месяца. — Можешь бросить эти формальности? — ворчит он. — Зови меня Вилбур, так будет лучше. — Вилбур, — повторяет Квакити. Он не первый раз это говорит. — Хорошо. Привет, Вилбур, я не знал, что ты играешь на гитаре. Он смеется немного дрожащим голосом. Да. Вот и начался этот разговор. Да, — говорит он, глядя вникуда. Вода рябит и плескается под ним, и он размахивает ногами, наблюдая, как она искажает его тень в незнакомые формы. — Да, я играю на гитаре. Квакити садится рядом с ним, положив руки на свои ноги. В какой раз Вилбура забавляет, какой он низкий. — Я тоже когда-то играл, — говорит он, глядя на луну, как будто это подходящая замена лицу Вилбура. — Хотя это было довольно давно. Когда у меня еще было на это время. — Тебе стоит начать снова, — тихо говорит Вилбур. — Это весело, если ты сможешь справиться с волдырями на пальцах и прочим дерьмом в первое время. Тишина тянется все дальше. Вилбур слышит дыхание Квакити, как будто он прибежал сюда, запыхавшись, боясь упустить Вилбура или что-то— Нет, Вилбур не должен так думать. Он слишком трезв. (Но все же. Было бы неплохо отложить все дела с Квакити. Отбросить всё прошлое и начать с флирта, номера телефона, песни. В конце концов, они всего лишь люди.) — Вилбур, — задумчиво произносит Квакити. — Ты можешь мне что-нибудь сыграть? Что. Тут же руки Вилбура обхватывают гриф гитары, как будто он пытается ее задушить. «Почему?» первое, что вырвалось у него изо рта. — Почему ты… хочешь услышать? Квакити медленно оборачивается, чтобы посмотреть на него. В розовом лунном свете он окрашен в красный, розовый и золотой цвета. Его глаза — лужицы скопления цветов, огней и реальных вещей. — Я не знаю, чел, просто хочется, — отвечает он отстраненно. Будто это не так уж и важно. Хотя, блять. Это важно. Это важно, потому что Вилбур всегда был музыкантом; Вилбур всегда писал песни, Вилбур всегда запирался в спальнях, чуланах и буфетах и ​​играл до крови из пальцев. Вилбур сам выбирает, какими частями себя он делится, а какими нет, он скрытен и невозмутим, и внезапно- Он волнуется. Квакити сидит и просит его сыграть какую-нибудь песню (всего одну ебаную песню, ради всего святого), и его лицо пылает, и он не знает, что ответить, потому что боже… боже. Как он должен- — Квакити, — он начинает, дрожа. — Я не знаю. — Да ладно тебе. — Он так легко спрашивает. Будто это не так уж и важно. Боги. Это, блять, важно. — Всего одна мелодия, ладно? Хотя бы самая легкая. Нет, нет, нет, Вилбур- Вилбур просто не может сделать это. Это просто смешно. Это просто смешно. Воздух влажный, и сейчас лето, а он, кажется, перегорел, как и всё вокруг него. Он теряет ритм сердца, как какая-то гребаная незаконченная симфония, а Квакити смотрит на него и каким-то образом, что-то— — Я-я уже давно ни для кого не играл, — бормочет он. — Я наверное… ну, знаешь… подзабыл. Квакити пожимает плечами. — И? Кого это волнует? Вилбуру хочется схватить его за шиворот, дернуть и сказать, что меня волнует, идиот, потому что он не сможет жить дальше, если проебется. Он не знает, как он справится с этим. Он ничего не знает. Но- — Ты правда хочешь это услышать? — переспрашивает он, просто чтобы убедиться. Квакати кивает. Действительно хочет. Что ж. Блять. Вилбур не может это сделать, но он собирается. — Хорошо, — говорит он, делая вид, что его руки не дрожат над грифом, и снова поправляет гитару на коленях. — Хорошо, Биг Кью, конечно. Помолчи, ладно? Пока я буду играть? — Да, конечно, не волнуйся об этом. (Он будет.) Сверчки стрекочут. Вилбур выбирает одну песню из списка, записанную в его неизменном уме, и дергает за струну. Раз, два. У него трясутся руки и сбивается дыхание, и он не может дождаться, когда это прекратится, но всё же играет несмотря на это. Он всегда это делает. (Одна струна, две. Он старается звучать как можно звонче.) Эта песня в основном состоит из игр пальцами, а не из полных аккордов. Есть несколько обычных аккордов, в конце строчек и в тех местах, где он не может придумать, какие отдельные струны играть, но в основном это отдельные струны, сыгранные вместе парами и тройками, а мелодия, повторяется, повторяется и повторяется, пока что-то не получается. Это интересно звучит, так что вы, скорее всего, даже не заметите каждую деталь. Вилбур думает, что он лажает во время игры, может петь не в такт музыке, он теряется в колеблющемся собственном неуверенном сердцебиении. Он не смотрит на Квакити, когда играет — он не думает, что сможет, он думает, что сойдет с ума. Тем не менее, несмотря ни на что, он не упускает ни одной ноты. Песня подходит к своему концу, и он едва осознает, как его голос дрожит, когда он заканчивает петь. Его пальцы впиваются в нейлоновые струны, оставляя красные линии на мозолистых кончиках. Тишина поглощает его целиком после того, как звучит последняя нота, и он как будто снова протрезвел, и все, что он может чувствовать, это сухость во рту и неловко выставленные руки. Добавим это к пополняющемуся списку зависимостей Вилбура: музыка. Он прочищает горло. Квакити еще не заговорил, и вот оно, не так ли; ему придется извиниться за то, что он вообще открыл рот, пришло время вернуться в свою раковину и не петь еще пять лет и— — Вилбур, — начинает Квакити, делая ударение на первом слоге чуть больше, чем на втором, — почему ты так, блять, нервничал? — Ч-что? - Он пытается скрыть заикание. Не выходит. — Почему ты- — Ты хорош, чел. Я реально так думаю. Это звучало очень, очень круто. Это произносится тихо, будто он боится нарушить тишину. Это… правда. Вилбур вцепился в свою гитару, как будто это последний способ выжить. — Черт, — говорит он, его голос снова ломается, — блять, ладно. Да. Спасибо. — Вилбур, — с волнением в голосе говорит Квакити. — Ты плачешь. Он подносит подушечки пальцев к щеке. Он смотрит на них: мокрые, покрытые слезами. — Ох, — выдыхает он, потому-что он не знает, что сказать на это. — Ага. — Ты, вот… в порядке? Это становится уморительным. За все месяцы знакомства с Квакити, он никогда о таком не спрашивал. — Да, я думаю, я… — он делает один глубокий вздох. — Я в порядке, да. Я просто никогда- Рука Квакити лежит на причале рядом с ним. В каком-то приливе храбрости, глупости и тактильного голода, Вилбур берет её и обхватывает. Пауза. — Я не играю перед людьми, — говорит он никому и ничему, кроме себя и Квакити. — Музыка — это что-то большое и личное для меня, это все. Это все. И поделиться… этим с кем-нибудь, с кем угодно, но особенно… — Вилбур моргает, слезы все еще текут по его лицу, слезы, которых он даже не замечал. — Не знаю, — говорит он, — это много для меня значит. Думаю, это… что-то в этом роде. Квакити сжимает его руку. Как будто он все равно взял бы её и держал, даже если бы Вилбур не сделал это первым. — Я.. я думаю, это круто, — говорит он нежно, — реально круто, да. Я… я рад, что стал первым, с кем ты поделился этим. Есть что-то сокровенное в том, как они смотрят друг на друга. Как будто это не совсем им подходит, как будто никогда не подойдет, но всё же они пытаются. Вилбур внимательно рассматривает переплетение их рук. Кожа к коже, фрагменты реальности, жестоко сжатые вместе. В этот момент, а не в любой другой, ему приходит в голову, что Квакити — единственный человек в мире, который когда-либо ненавидел его настолько, чтобы сидеть с ним долгими ночами, слушать его музыку, держать его за руку и ничего не говорить об этом. Об этом, полагает Вилбур, всё же есть что сказать. Вилбур оставляет легкий поцелуй там, где большой палец Квакити соприкасается с его запястьем, и даже после того, как он вызывает у Квакити краткий вздох или просто какую-либо реакцию вообще, он не комментирует это. И он собирается совсем опустить руку, собирается отпустить и оставить все как есть, как сразу Квакити хватает его за запястье чуть крепче, надеясь, что всё останется как есть. — Подожди, — бормочет он. — Просто— подожди. Секунду. А потом он притягивает Вилбура к себе и целует его в губы всего на пару мгновений. Это робко и едва заметно, и для двух таких самоуверенных, казалось бы, людей, это немного не в характере. Но всё это происходит прямо сейчас и Вилбур с трудом может осознавать, что это заставляет его чувствовать, за исключением того, что его сердце внезапно забилось намного быстрее. Он наблюдает, как Квакити становится розово-клубничным, когда поцелуй заканчивается; его щеки, вероятно, могли бы конкурировать с луной над ними. Ми-минор, для чего-то такого достаточно простого, чтобы заставить их быть одержимыми. — Кью, — выдыхает он, позволяя словам мерцать на языке, как огонькам свечи. — Привет, — бормочет Квакити. Он застенчивый, тихий, милый. Правда милый. Вилбур думает, что ему это идёт. — Привет, Вилбур. — Все в порядке, — уверяет его Вилбур. — Да, Вилбур. Я знаю, что это так. Они почти не говорят об этом. Они смотрят друг на друга, а затем Квакити ненадолго кладет голову Вилбуру на плечо. Ночь окутывает их обоих розовым и золотым, как будто обещая им обоим: вы найдете выход, вы выберетесь отсюда. Добавим это к пополняющемуся списку зависимостей Вилбура: клубнику, гитарные струны и обещание, что, возможно, однажды жизнь станет слаще.