Blessed Curse

             

Шепчут, взмах бархатного крыла бабочки способен развязать ярость тайфуна, безмолвное падение листа рождает дрожь в созвездиях, а тихая рябь на зеркале вод предвещает цунами. Но коварство стихии в том и состоит, что ураганы и бедствия исподволь крадутся к нам, подобно ворам в ночи, и когда мы, наконец, распахиваем глаза, бывает непоправимо поздно.

Возможно, так случилось и в тот раз, хотя кто осмелится утверждать наверняка? Легко заметить хлынувший дождь или взбесившийся торнадо, но кто отыщет ту злополучную бабочку, чей взмах послужил искрой? Кто укажет на лист, сорвавшийся с ветки и изменивший ход судьбы?

                    Покои буквально утопали во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась с распахнутого настежь окна. И в этом не слишком ярком прожекторе из лунного света на огромной постели, лежал Игнис Найл Хенитьюз вот уже на протяжении нескольких лет. Его затылок буквально впечатался в подушка, в то время как отросшие алые волосы разметались по ней. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал.        Но было в этом его «сне» нечто странное и совершенно точно неправильное. Люди обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А Игнис внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал.        Жарко. Так невыносимо жарко. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. И если бы Игнис был в сознании, то обязательно почувствовал бы это, но… нет.        Восемнадцатилетнего Игниса била лихорадочная дрожь, словно его тело стало полем битвы, где холод и жар вели неумолимую войну. Сознание вспыхивало короткими, мучительными зарницами, но разум, пребывавший долгие годы в пограничном состоянии, затуманенный лихорадкой, едва ли мог отличить явь от призрачных видений. Он был словно корабль, потерявший якорь в бушующем море, брошенный на волю стихии, не способный понять, где реальность, а где лишь зыбкие тени воспалённого воображения.        Лекари из-за внезапно грянувшего странного приступа бились за жизнь юного наследника уже несколько дней. Сейчас же… Сейчас все стало только хуже, словно бы назло, надежда на то, что после очередного отвара все пройдет и наладится, испарялась, как капли воды на разгоряченных камнях. Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело его воспламенится не хуже бумаги, объятое пламенем.        Раздался странный булькающий звук. Если бы Игнис пришёл в себя сейчас, то почувствовал на языке железистый привкус.        Жизнь покинула юного наследника — пожалуй, он сам не успел этом толком осознать.        Капельки крови закапали на белоснежную простыню, просачиваясь из каждой поры его тела.        Мгновение.        Капли крови взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе, словно замерев во времени. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков.        Тело юноши неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас он больше напоминал опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а длинные алые волосы просто повторили ее движение. Рот его был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с его губ.        Тишина.        Кровь, которая без движения застыла в воздухе, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело Игниса.        Неподвижные зрачки обсидиановых с багряными отсветами глаз закатились, являя белоснежные белки.        Мгновение.        И все прекратилось.        Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным.        В покоях все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что юноша просто крепко и спокойно спал, словно и не было того ужаса, что охватил это юное тело не так давно.              

__________________________________________________

                    Все случилось ранней весной, когда та только-только начинает отстаивать свои права в неминуемой схватке с зимой — в это время она ещё напоминает совершенно продрогшего ребёнка с влажным и холодным носом, который вот-вот чихнёт, а потом ещё и ещё, чувствуя себя чужим среди всего этого холода и снегов. Но не стоит недооценивать этого «младенца», ибо растёт он не по дням, а по часам, и победа его предопределена, как восход солнца после самой тёмной ночи. Да, это произошло ранней весной, когда зима, подобно старому, ворчливому монарху, медленно и неохотно уступала свой трон юной, дерзкой наследнице, осыпая её напоследок колкими снежинками и ледяным презрением.              — Вы слышали?              — Что?              — Говорят, наследник рода Хенитьюз пришёл в себя!        Едва солнце успело оплакать вчерашний день, как весть, словно огненный смерч, пронеслась по окрестностям, пожирая тишину и покой. От мраморных чертогов, где придворные змеи плели свои интриги, до зловонных трущоб, где голодные вороны клевали обглоданные кости слухов — везде бурлило людское море, вздымая пену пересудов. «Люди всегда жаждали зрелищ, а трагедий — еще больше» — гласит старая мудрость, и в ней горькая истина. Ведь нет забавы слаще, чем упиваться чужими триумфами и поражениями, щедро приправляя их домыслами и злорадством.              — Брат молодого господина Кэйла? Того самого графского ублюдка?              — Правда что-ли?!              — Да враньё это все! Не может такого быть!              — Он же столько лет после того пожара не приходил в себя!..              — Разве вообще была надежда, что он очнётся?        И в этом неверии не было ничего странного. Игнис Найл Хенитьюз слишком давно не приходил в себя, и пусть вера родителей не ослабла, однако надежды на то, что он очнётся не было.              — Лекари же говорили, что надежды нет!              — Точно-точно!              — Да нет же! Нет же! Говорю вам, он пришёл в себя!              — С чего ты взял-то?              — У моего знакомого друг прислуживает в поместье. И там только об этом и говорят!              — И что там? Что?              — Не томи!              — Говорят… он ещё слаб, даже ходить не может самостоятельно. К нему кроме лекарей и членов семьи никого не пускают…              — Что же творится-то, а…              — Дела-а-а…              — Что же теперь будет?..        Как уже говорилось ранее, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Конечно, это пытались пресечь, но молва все равно неслась от человека к человеку, подгоняемая длинными языками.