Световой год

***

Холод исходит из-под земли. Это неправильно, так быть не должно. Тело резко приподнимается, тем самым позволяя тошноте полностью наполнить организм, находящийся в шоковом состоянии. Но парень старался сохранять самообладание. Хотя в таких ситуациях паника прорвётся сквозь самый хладнокровный характер.

      Обычно Дипинса воспринимают как холодного внутри, но максимально тёплого снаружи. Тут же за мгновение всё полностью перевернулось. От нервов кровь кипела, а телу было холодно. Слишком. Рывком парень поднялся с земли, оглядываясь по сторонам. От холода сводило челюсть, и он тщетно обернул вокруг себя руки, стараясь сохранять хоть какое-то тепло. Глаза бегали, осматривая пространство под его растерянные шаги по кругу. Что-то не так. Что-то абсолютно и точно совсем не так. Вместо пшеничного поля была пустота. Ни одного колоса. Земля белая, с проплешинами черной земли. Но о земле сейчас думать больше пяти секунд не получается. Сильный порыв ветра и колючие ледяные осколки впивались в кожу. Вьюга свирепо ревела, заполняя снегом чистое поле. Для Дипинса настолько сильное ощущение страха было уникальным ощущением. Дезориентация и паника. С организацией никак не связаться, выбраться отсюда не получится. Боль от неудобной обуви, от которой казалось парень избавился перед входом в портал, вернулась, делая шаги тяжелыми. Сквозь лапти в чернозём под ногами будто пробивались корни, но тяжелыми шагами он бежал.       Ориентироваться можно только на свет. Небо безоблачное, но тёмное, словно дёготь. Впереди виднеется деревня. Нужно бежать туда, поэтому парень пытался преодолеть расстояние в сотню метров, всё ещё даже не задумываясь о том, что он будет делать, когда попадёт туда. Дыхание рваное, каждый выдох сопровождался клубом пара, сквозь который приходилось пробегать шаг за шагом. Ключица вздымается так часто, как ни при какой тренировке. Холод и страх пускает миллион мурашек по коже, будто свёртывает её вместе с кровью. Он точно всё обдумает. Он проанализирует эту ситуацию, составит план дальнейших действий, сможет найти самое выгодное решение неудачи. Но не сейчас. Сейчас мозг застывает. Даже слёзы, появляющиеся на глазах от неожиданности будто падают маленькими льдинками во время бега, а не солёными каплями. Метр за метром, шаг за шагом он приближался к заветным огням. Да ему даже в тёплом одеянии было бы холодно в такую погоду, что уж говорить о лёгкой рубахе. Вот тебе и благосклонность вселенной.       Добравшись до деревни, Дипинс подбежал к первому дому, стоявшему спиной к полю на самом окраине деревушки. На улице не было ни души, а свет в большинстве домов не горел. К счастью путешественника, окна этого дома всё же горели, поэтому в душе поселилась надежда на приближающееся спасение.       Он долбился в дверь. Это было весьма грубо, но иначе не как. Из-за паники не задумаешься о вежливости и правильности своих действий. Ему нужна помощь. — Пожалуйста! Пожалуйста, помогите мне! — жалобный скулёж кое-как исходил от напуганного парня. Его дёсна промерзали изнутри, слова шли сквозь зубы. Стук за стуком. Он не прекращал. Неужели люди могут быть такими равнодушными? В их времени могут конечно, но не в этом. Дверь приоткрылась, а Дипинс наконец-то закрыл рот и обернул руку вокруг себя вновь. Из-за щели выглянули глаза, полные удивления и некого испуга, но как только житель увидел, как одет парень, то сразу громко ахнул и открыл дверь, чуть ли не запихивая парня внутрь. — Дурной совсем? Ты же окоченеешь! — громкий шепот звучал строго, но сочувственно, — ты что тут делаешь в таком одеянии? Как звать тебя? На мужчину смотрели всё ещё панически испуганные глаза, чем-то похожие на взгляд собеседника. Дипинс не мог вымолвить ни слова, но организм его постепенно оттаивал, — Иван. Иван меня звать. — Ванюша! Ты крепостной что-ли? — Крепостной, — кивнул парень, наблюдая за тем, как владелец дома поворачивается к двери и забирает тёплую одежду с крючка, давая её в руки неожиданному гостю. — Откуда бежал? — С каторги, — ответил Ваня смотря в глаза теперь уже уверенно, укутываясь в пуховик всем телом, — за полем был, через него бежал. — Бил тебя хозяин? — Меня не бил. Родителей изнурил до смерти. — Ох, — парень перекрестился, — не дай Боженька пережить такое. Как ты сам? Чего ж так легко одет был. — Не было времени. Бежал в чём был. — Ну дурной. Ну дурной. Близко же ты. Найдут поди. — Я след ложный оставил, не должны. — Какой смышлёный. Нет дома у тебя? — Нет, конечно. За хозяйской землей душой стою, куда мне идти. Родителей погубили, я один совсем, — Ваня даже сам начал верить в свою историю. — Коли идти некуда, оставайся у меня жить. Я про тебя не расскажу никому. — Спасибо вам, низкий поклон. Помер бы без вашей помощи, — Ваня поклонился, даже унижения при этом не чувствуя, благодарен искренне. — Что ты, Ванечка, давай лучше на кухню иди, я тебя чаем из самоварчика угощу, — Ваню затолкали на кухню и он сел на деревянную длинную скамью. Выглядела комната так, будто рассчитана была на несколько человек. — Вас звать как? — Сергей. — Сергей, вы один поживаете? — А как же? Мать в городе, братики заболели, померли все, сестричка старшая у кузнеца трудится. Не до меня ей. — А отец? — А отец от чумы красной ещё пять лет тому назад помер, царствие ему небесное. Один совсем я тут. Никому не нужный. — Как же так? — Да на то божья воля. На еду деньги есть, живу как-то. Да и тебя выкормлю. Оставайся, Ванюша. Мне одному не так скучно жить будет. — Да мне ж бежать лучше, вдруг найдут? И тебя же засудят. — Не найдут. Я тебя не сдам. А ты дома сиди, не высовывайся, так поди и из деревенщин не заметит ни душа. — Спасибо, Сергей, — надо же, всё же люди в то время совсем не плохими могли быть. Вот этот Сергей. Простой, совершенно обычный. Блондин, кудри на золотые колосья похожи, будто вот оно – поле то, которое пропало куда-то.       Точно. Пока Дипинсу в чашечку любезно наливали чай из самовара, он впервые задумался о том, где он вообще находится, что произошло. Скорее всего, погодные вычисления дали сбой, так как следить за погодой подобного времени довольно трудно. Всё легко, надо просто понять, что за день сегодня. Только, конечно, не задавая прямых вопросов. Странно будет. — Ты пей, братец, не боись. Дипинс и вправду совсем отвлёкся на мысли, но намного приятнее было думать о горячем напитке, который сможет его сейчас согреть. — Спасибо.       За чашками чая Сергей расспросил Ваню о его прошлом чуть больше. Как родители познакомились, что помещик делать заставлял. Так детально Дипинс, конечно, историю не продумал, но на ходу сочинять выходило неплохо, так что в глазах Сергея он был весьма убедителен. — Надо ж… Умный ты парень. А лет тебе сколько? — Девятнадцать. — А мне восемнадцать, надо же как. Умный ты, право, умный. На стене около арки на кухню висели большие красивые часы с кукушкой, цифры на циферблате римские, стрелочки длинные, острые, но будто кружевные. Красивые часы. На них Сергей и взглянул, приговаривая. — Позднее уже время. Иди, Ванюша, в комнату другую. В кабинете моём спать будешь. Я тебе перину взбивать буду. Дипинс хотел предложить помощь, но фигура уже удалилась в какую-то из комнат. Преодолев порог на кухню, Ваня оказался в рабочем кабинете и очень, действительно очень сильно удивился.       Стены были увешаны часами, подобными тем, что на кухне. Все красивые, все отличаются. Из разного дерева, разной формы. Стол в конце комнаты забит бумагами, шестернями и другими мелкими компонентами. Благо, часы не идут, а то от такого количества тиканья можно было бы и с ума сойти. Повсюду были полки. На них то коробки, забитые железяками, то другие часы. Маленькие, средние. Разные. Дипинс осматривал всё осторожно, будто в музее. Работа хирургически точная, даже и не скажешь, что этим мог заниматься хозяин квартиры. Стоило парню подумать об этом, как дверь открылась, и в комнату вошёл Сергей с периной. Он бросил её на пол, отряхивая руки. — Ну вот, Ванюша. Прям тут ложись. Ты пуховичок-то снимай, я печку топил, тепло тебе тут станет. А пока вот тебе одеялко шерстяное. Матушка моя сама пряла! — С-спасибо, — даже как-то неловко. Ваня скинул с себя верхнюю одежду, снял обувь и лег прям так в перину чувствуя, что сон постепенно его настигает. Даже быстрее чем в собственном мире. Кровать Сергея так же располагалась в кабинете, но в неё он не спешил. Парень сел за своё рабочее место и принялся за работу, изредка поглядывая на своего гостя.

***

      Более четырёх часов у него бы спать не выходило. Поэтому, несмотря на моральную усталость от временного сбоя и на физическую усталость от сложнейшего перемещения, уже через четыре часа парень проснулся. Перина и шерстяное одеяло, на удивление, не уступали высокотехнологичным матрасам с регулятором тепла и функцией изменения мозговых волн для определённого настроя на день. Подниматься не так резко, как после перехода, да и не с ледяной земли намного лучше. Да и голову от такого не скручивает. Печь уже остыла, но фантомное тепло всё ещё витало у потолка. Ваня поднялся с пола, выпрямляясь, даже чуть ли не касаясь макушкой потолка. Хозяина дома на кровати рядом с периной не было. Парень оглянулся, пытаясь найти его в комнате. И действительно. Золотые кудри разложились на рабочем столе рядом с пинцетами и шестерёнками. Его сгорбленная фигура выглядела беззащитно. Тёплая накидка покоилась на спинке стула, поэтому тело парня закрывала рубаха, не сильно отличающаяся от Ваниной. Разве что она была бежевого цвета. Сшита она хорошо, но даже близко не на Сергея. У плечей она поднималась, а разрез у шеи был очень большим. Худые ключицы отчетливо было видно даже в таком тусклом освещении, как луна позади хозяина дома. Так же вены на шее тоже сильно выделялись, кожа совсем тонкая.       Вся его фигура женственная и неповоротливая. Ходит он сгорбленный, постоянно исподлобья смотрит, со страхом и недоверием. Говорит тихо, шепотом, пропуская тёплый воздух сквозь зубы после каждой фразы. Из-за этого кажется, будто он торопится. Пытается успеть всё сразу проговорить, но запыхается. Но глаза умные, чуткие. Всё сразу сканирует, обдумывает. Крестьянин явно не глупый, да и не так уж это хорошо. Меньше знаешь – крепче спишь. Хотя вошла эта поговорка в русский язык во второй половине 20 века, но не так уж и важно. Ваня решает не трогать хозяина дома и изучить местность самостоятельно. По идущим часам на кухне он сделал вывод, что сейчас три часа утра. Значит прибыл он где-то в 22:00. Это абсолютно точно не то время, в которое он должен был прибыть изначально. Изначальное время прибытия рассчитывалось как 00:00. Нервное состояние начало зарождаться, но пока что задерживалось тянущим чувством в животе. Надо понять, какой сейчас день. Скорее всего сейчас может быть конец марта, и это не особо хорошо. Нужно будет провести несколько месяцев в данной местности, что за собой ничего хорошего не несёт. За ночь много снега навалило, поэтому Дипинс решает сделать хоть что-то полезное, расчистить дороги. Тем более у рабочих в то время не так уж и поздно начинают работать. Хоть как-то он помочь сможет. Накинул на себя пуховик, который вчера ему дали, взял лопату, пошёл дорожки чистить. Метель уже утихла, но замела всё сильно. На улице было холодно, но сейчас и потерпеть можно было. Ваня осторожно оглядел двор. Баня своя. Загона два, видимо для кур и свиней. Туалет на улице, конечно. Правда огорода своего нет почему-то. Может времени нет на землю? Пока неизвестно. Но Ваня дорожки чистит усердно, и вот через двадцать минут домой возвращается.       Делать всё равно нечего, с друзьями не переписываться, позвонить никому тоже не выйдет, книг он пока что не нашёл, а по другим комнатам лазить будет грубо. Поэтому решил по воду пойти. Решил он конечно так решил, но вот колодец еле нашёл. Всю деревню успел обойти. Даже на церковь наткнулся. Куча домиков со своими загонами, огородами. Проходя мимо каких-то домов, Ваня злил собак, сидящих на цепи. Но всё же так колодец и не нашёл, спустя час скитаний возвращаясь домой с пустыми руками.       А печь уже горела. Видимо проснулся хозяин. На кухню прошёл и вправду его, сидящим у печи, увидел. — Ванюша, а чего ж встал так рано? — глазки круглые сейчас смотрели не с недоверчивым страхом, а с беспокойством, будто заплачет сейчас. Огонь от печки в глазах отражался, языки пламени играли в стеклянных зрачках, — Думал, убежал ты. — Да может и хотел бы убежать, да деваться некуда мне. На пару месяцев же оставишь меня? — Дак оставлю, помощник мне всегда пригодится. А куда же ты в феврале бежать собрался? Морозы только сильнее придут, помрёшь же… Февраль? Сейчас, что, декабрь?       Теперь у Вани сомнения шли по поводу того, в том ли хотя бы веке он находится. Декабрь это очень далеко от августа. Это целых девять месяцев. Что делать – непонятно. Бежать некуда. Дипинс поджимает губы, смотря в затылок уже вернувшемуся обратно к печи хозяину. — Дак после Нового года бежать хотел, — сейчас бы как спросить какой год, только осторожно. — А что, по-твоему, в шестьдесят девятом крепостное право отменят? Ваня мысленно выдохнул, благодаря Сергея за то, что про год сам сказал и вселенную за то, что не на пару лет назад его закинула. — Да поди не отменят, но значит хоть как-то жить буду. — Не беги никуда, Ванюша. Я не справлюсь один тут. Вчера, пока ты не пришёл, я работал над часиками, потом к окошку развернулся, когда вьюга пошла. И молиться начал. Либо чтобы ангел ко мне пришёл, либо чтоб бесы меня уже забрали. Не могу я так жить. А ты, ангел вот. Сильный, кожа бледная, даже моей бледнее. Оставайся тут, — и вновь тот повернулся. Взгляд уже другой совсем. Нет страха, но мольба есть, будто через секунду голову ему отрубят. — Останусь… Видимо, так всел… — чуть ли не оговорился Дипинс, тут же исправляясь, — всевышний решил. Раз на то Господня воля. Так Дипинс принял решение остаться в доме у этого крестьянина. К чему это приведёт не знает. Знает только то, что раньше конца августа никто на помощь не придёт. В голове оставались вопросы. Как так случилось, что сбой составил так много дней? Даже один час сбоя был редкостью. Видимо, он стал участником эксперимента, о котором не был осведомлён. Злиться тут не на кого, жалобы подавать некому, поэтому паника и принятие настигли парня в тот же день после решения остаться жить у Сергея.       Сначала этот крестьянин казался чересчур молчаливым, но это наверное только из-за недоверия к незнакомцу. Ваня старался всё как лучше делать, поэтому в первую неделю их общение перешло на совершенно другой лад. Утром вместе по воду ходят (а колодец оказался прямо за домом), печь растопят, в баню воду принесут. Курам и свиньям еду натаскают, а погода тем временем всё суровее становилась. Ваня, безусловно, замерзал намного быстрее и сильнее. К такой погоде он даже близко не привык, да и снег чуть ли не в первый раз руками трогал. Антарктида в его мире это материк, поддерживающийся полностью искусственно. Там он был и знал, что такое снег. Но холода там никакого не ощущалось. Здесь же даже понять не получается, как после часов работы на улице руки не отваливались.

***

      Так в один день, через семь дней после прибытия, Дипинс спокойно лежал на взбитой перине и смотрел, как Серёжа (он теперь начал называть его так) новые часы собирает. — Вот скажи мне. Ты же мастер. Почему не в мастерской работаешь? У тебя же часы эти не покупает никто. — А на что мне сейчас деньги. Овощи-то и так приносят как сиротке считай, за то, что я всё починить могу, отруби тоже дают, кормить скот есть чем. А мастером я никогда и не был. — Это как же? — Отец мой мастером был. Золотые руки были. Всем часы делал, да даже для городских богачей сооружал огромные часики-то. Брали все, все ценили. А сейчас батьки нет, а я делаю, что помню. Всё чему научили, всё вот, что умею я. Раз в пару месяцев в город иду на ярмарку, продаю что-то. Сколько-то денежек приношу, на молоко хватает, на одёжку тёплую. Но как-то тяжело живётся мне. Коли помру от голода, да значит так Бог велел. Надо же, а ведь признаки глубокой депрессии и в такое время спокойно существовали. Жалко даже этого глупого древнего. Жил бы в наше время, может о чём-нибудь умном смог бы порассуждать. Сейчас-то это всё бессмысленно. — Ты же веришь, что земля круглая? — неожиданно спросил Сергей, занося очередную шестерёнку в механизм маленьких часиков. — А… — вопрос ввёл его в ступор. Делая из себя идиота, играть ему будет сложнее, но не странно ли встретить крепостного, у которого за спиной невероятные познания в астрофизике и даже полёт на луну и на марс, — ну раз умные люди решили так, то значит круглая. — А если сам? — А? — Ну, лично твои мысли? Меня так притягивает и отталкивает мысль о нашем космосе, о вселенной.       Ух. Знал бы он о вселенной, то точно бы испугался. Ваня выдохнул, всё же решившись сказать что-то от чистого сердца. — Сам-то я тебе лично ничего сказать не смогу. Фернан Магеллан сделал кругосветное путешествие? Сделал. А такую форму земли ещё в шестом веке до нашей эры описывали. — Ты откуда знаешь столько всего? — Книжки читал. — Что?       Вот тут Ваня испугался в сто раз сильнее, чем при осознании того, что жить ему придётся в таких условиях несколько месяцев. Ляпнул, вообще не подумав. Поэтому нельзя перед такими людьми искренними быть. Всегда расслабишься и устав нарушишь. — Ты читать умеешь? — Сергей даже отложил свой механизм в сторону, с удивлением смотря на парня. И что тут теперь? Врать, что пошутил? Ответил слишком быстро и слишком серьёзно. Легче очередную легенду придумать. — Умею, — выдохнул Дипинс, ругая себя за глупость. — Ничего себе. Где выучился? — Отец человеком не глупым был. Как была возможность, книги воровал. Да и дедушка был там один, хорошо читать умел, даже французский знал. Вот я сначала буквы выучил, а потом уж до девятнадцати лет смог нормально читать и писать научиться. — Надо же, Ванечка… — Сергей смотрел восхищённо, — А меня научишь? — Читать? — Да! Матушка работала всё детство моё, дак и своё проработала. Не до чтения нашей семье было. — Ну научу, всё равно Бог знает на сколько застрял здесь, — ну, всё не так плохо. Поверил и поверил. А на лице у Дипинса улыбка появилась от религиозного выражения. Много было его в том времени.       Так вместо изобретения новых механических часов почти каждый день двое проводили за изучением техники чтения. Учить Серёжу было совсем не сложно, он обучался быстро. Сначала буквы все запомнил, потом читать научился. Писать правда выходило хуже всего. Несколько ночей так просидели с пером и чернилами за попыткой вывести идеальные буквы. Дипинс только рядом сидел, сам разные слова писал от скуки, слушая как Сергей по буквам слова произносит, чтобы точно не ошибиться. Такого результата они всего за десять дней смогли достигнуть. Тогда уже подходило время для шестьдесят девятого года. Они должны были на ярмарку отправляться через несколько дней, а часы будто заботить перестали. Сидит и пишет. Почерк кривой совсем, но пусть хоть как-то, потом лучше будет. На удивление, подобная спокойная, размеренная жизнь без суеты вполне устраивала. Чувствовать настоящий, пусть и морозный воздух, гонять в загонах свиней и кур, которые по своей обычной природе давно существовать перестали. Да и собеседник из Серёжи неплохой. Любит он мечтать о тех темах, о которых знать не может. А Дипинс знает и подсказывает ответы хитро, не говоря всё напрямую.       Сидит сейчас и пишет. Улыбается. Плечи их соприкасаются, на щеках у блондина румянец. Сам Ваня тоже что-то чернилами и перьевой ручкой написать пытается. На Серёжу не отвлекается совсем. То часики нарисует, то напишет что. Как ребёнок. — Ди-пинс? — Сергей читает так, будто знает, что сделал ошибку в прочтении, но потом присматриваясь, повторяет вновь, — Дипинс. Что значит Дипинс? Столько фейлов за 17 дней? Это надо уметь. Будь этот мир чуть более просветленным, так его бы в первые минуты три рассекретили. Мысленно парень тысячу раз бьёт себя рукой по лбу, оценивая свою тупость. Сидел и расписывался на листочке в древнем времени. Ладно бы расписывался как-то витиевато. Но его подпись – это его имя. Сейчас население Земли сильно сократилось, поэтому с одинаковыми именами людей почти не встретишь. Все слишком новые и слишком уникальные. Поэтому и подпись у многих простая – их имя. — Не знаю, я просто буквы разные совместил, и слово получилось, — он ответил хладнокровно, что Сергей воспринял на свой счёт, поэтому грустно улыбнулся, возвращаясь к попыткам написать что-то самостоятельно. — На имя похоже. Дипинс. — Кто так бы своего ребёнка назвал? Только если в голове бесы какие, — так же отстранённо продолжил Ваня, стараясь не реагировать на чужие слова. Всё же больно умный он. — Буду тебя Дипинсом звать. Парень усмехнулся, — Зачем это? — Да не знаю. Подходит тебе будто. Теперь и у второго щёки покраснели.

***

      На самом деле даже писать он быстро научился. Уже через три дня почерк был похож на совершенно обычный человеческий. Но это у него перо из руки бы не ушло, даже если бы он руку в кровь стёр. Он спит меньше Дипинса. Из-за этого у того мешки под глазами, но как будто и не важно это. Сидит, улыбается. Рад, что наконец-то научился в восемнадцать лет-то. На ярмарку они в итоге вместе пошли. Недавно Серёжа для Вани телогрейку новую купил и поршни с валенками. Поэтому уже даже почти жарко было. Руки только в карман убрал, но иногда муфту меховую брал. Как и в такой дальний поход. Конечно предмет далеко не мужского гардероба, но у Серёжи он был, так что дают – бери.       О том, что они идут в Москву он узнал в тот же день, как они пошли. Территориальное положение деревни до этого было непонятно абсолютно, а потом ясно. Москва находилась в северо-западе, да и не так далеко. Шли два часа с половиной, да вот и в городе уже. Серёжу, видимо, там всё же знали. Место на ярмарке выделил молодой парень, Илья его зовут. Как они познакомились, Сергей так и не рассказал, но явно друг на друга они настроены приветливо. И вот часики разложили. То сидит ждёт, то с улыбкой на лице покупателей зовёт. Таким активным Ваня его ещё не видел. На ходу прибаутки всякие придумывает, кричит громко, а голос хрипит от этого. Дома всегда тихо разговаривает, а тут повеселел прямо. Ваня тоже стишки на ушко шепчет про часы, про стрелки. И ведь люди подходили, покупали, да и брали довольно много. Прошёл всего час, а половину часов уже скупили. Сергей сказал, что в прошлый раз даже четверти не продал, поэтому в этот раз много тащить не хотел, но Ваня настоял на том, чтобы он взял столько же. Помочь донести есть кому, так что взяли они много. И маленькие карманные и средние. И настенные и настольные. У мастера прям глаза горели. Рассказывал что да как, рассказывал куда обращаться если сломается что-то такое, так что деньгами он себя на год вперёд уже обеспечил. — Ванька, — шепнул он тому, пока тот деньги пересчитывал, — возьми пару рублей, купи что хочешь. Тот посмотрел заинтересованно, — Что, прям взять? — Бери, что уж, мне столько денег домой тащить даже страшно. Ваня ухмыльнулся и действительно взял пару монеток, направляясь гулять по ярмарке.       Ваня хорошо помнил, что Пётр первый в своё время внёс весьма много традиций связанных с празднованием. Смоляные бочки поджигали, пушки стреляли. Было громко и радостно. Много горящих свечей, много ароматов. Ярко светящая луна и большие хлопья снега, падающие медленно. Безветренно и красиво. Такая картина была для него необычной. По сравнению со скучными традициями его века, всё это было даже почти абсурдно. Сейчас что? Пару бокалов шампанского, салют, да и спать. Ой. Ваня остановился у одной лавки. А ведь что-то устроить можно. Дипинс увидел кучу бочек с самодельным вином. Почему бы не попробовать вино 1768 года? Сейчас такое даже с технологиями перемещения не попробуешь, а тут праздник, да и стоит недорого. Вот бочонок и взял.       Конечно, Сергей не тот человек, с которым хочется по-дружески горькую воду пить, но Ваня за почти месяц успел привыкнуть. И если первые дни в голове были лишь мысли о том, что поскорее домой хочется, то сейчас весьма очевидно, что это всё вовсе не наказание. Оказаться героем жизни, которую ты проходил в школе это интересно. Сейчас вполне ясно, что за неделю глубоких изучений и непрекращающихся путешествий он бы точно не увидел того, что он увидел за эти дни, практически полностью проведённые в доме. И вот вернулся он спустя двадцать минут с бочонком. — Это что? — Вино, — Ваня улыбнулся, ставя вино на землю, Сергей тем временем почти все продал уже, — ой, и большие часы купили. — Да, даже их, — Серёжа смущённо ухмылялся, убирая маленькие часики в мешочек, — А зачем вино нам-то? — Ну как? Праздник отметим, — Ваня, увидев, что они уже уходят, сразу поднял бочонок и на плечо положил, — а что, не пьёшь? — Да в детстве давил, напивался потом, — Серёжа засмеялся, — а когда пьяный, я дурным становлюсь совсем. — Ну и ничего, раз в год можно. — Можно.       Пока они шли Новый год и наступил. Серёжа налегке счастливым бегал. Снежки в уставшего Дипинса кидал. А тот ногами замахивался, тоже его снегом обсыпая. Дома всё же разлили вино по кружкам и пили одну за другой. Про такое вино говорили, что его пьёшь как сок, а потом тебя стукает, и ты без задних ног валишься. Вот они четверть бочки выпили, а потом из дома выбежали и начали по заснеженному полю бегать. Ноги уже не держали от долгих походов, зато радость совсем детская энергию из самых глубин организма доставала, и они снова бегали. Всё же наконец домой вернулись. И в кабинет вошли, чтобы спать лечь наконец. А шум в деревне не прекращался, голова болела от этого невыносимо, но такая боль приятна, тем более учитывая то, что для Вани такая атмосфера больше киноленту напоминает. Серёжа тоже уставший в кровать свою ложится. Сверху на Ваню глядит с улыбкой детской. — Я вообще вспомнить не могу когда последний раз таким счастливым был. Дипинс молчал, но повернулся, смотря на Серёжу тоже уголки губ поднимая. — Я, — блондин продолжил, — пока ты не появился постоянно один сидел, часы день за днём мастерил, да больше из привычки, нежели из необходимости. Я бы без тебя точно столько не продал. Спасибо, Ванюша. И вправду ангел ты. За пару недель полностью жизнь изменил мою. — Действительно дурным ты становишься, спать ложись. Серёжа хихикнул и вернулся на своё место.

***

      Зима оказалась совершенно не такой суровой, как Дипинсу казалось изначально. Он воспринимал погоду как аномальную лишь потому, что совсем не привык к ней. По прошествии уже почти трёх месяцев он полностью принял такой необычный сезон, хоть и был рад, что он уступил место марту. Сразу цветочки, конечно, не расцвели, но заметное потепление чувствовалось. По утрам Ваня позволял себе на улицу только в рубахе выходить, хотя для этого весьма прохладно было. И вот очередное мартовское утро… Сам не понимает как, но режим у него перестроился. Вместо привычных четырёх он может спать по пять или даже по шесть часов. Видимо, так на нём сказывалось окружение, хотя даже на режим Сергея это было не похоже. Он ночь работает, а днём сопит на столе, а может и весь день с кровати не вставать. В общем, парень ветреный.       Но просыпается Дипинс вторым, сразу запах вкусный ощущая. Чего, правда, непонятно. На кухню идёт и картину видит, ну просто душу греющую. Белая длинная рубаха чуть до колен доходила. Волосы больше волнистые, нежели кудрявые, блестящие и мокрые, видимо из бани недавно. Старается стоять прямо, но всё равно то и дело горбится над кастрюлями, то в одной что-то помешивая, то в другой. — А ты чем это занимаешься? — Дурень, так масленица началась. — Боже, точно, забыл совсем. — Ты праздновал её когда-нибудь как народ свободный? — Неа, — это уже была истина. В их времени такого праздника не сохранилось, так как отсутствовало деление года на сезоны. — Ну и отлично, наешься блинов хоть. Я по маминому рецепту готовлю, иди, помогай. Ваня подошёл осторожно всё разглядывая, заинтересованно. Сам он готовить не привык, но и использовать столько продуктов животного происхождения не особо хотелось в его-то времени. Мука, вода да сахар. Тесто жидкое выходило, поэтому блины Дипинсу не нравились совсем. А тут густое, будто кефир забродивший. И блины толстые получались, как пирог целый.       Помогал он как мог. То и дело в руки Серёжины подглядывал, чтобы всё так же сделать. В чём-то всё же люди того времени могли его и превосходить. — Нехозяйственный ты совсем. — Ну так ты хозяйка в этом доме. — Ну-ка, — Серёжа пихнул того в плечо, случайно пачкая его рубаху мукой. — Э-э, — недовольно протянул тот, — ну вот, испортил всё, — сам руку в муку опустил, и тоже на рубашке след оставил, на спине. На самом деле, как ни странно, Ваня его почти не касался. Серёжа вот тактильным был, то руку на голову положит, то на колени. То плечом к плечу посидеть попросит. Наверное это всё из-за недостатка внимания родительского в детстве, вот и пытается хоть в ком-то способ удовлетворения подобных простых потребностей найти. Но Ваня не трогал. Всё время думал, что если сам касаться будет, то приблизится к нарушению неформального правила.       Думал об этом настолько всё время, что и сейчас после удара рука на спине задержалась, на талии. Худой выступающий позвоночник сразу пальцами чувствуется. От лёгкого движения по спине Серёжиной дрожь пробежала, и тот улыбнулся с усмешкой и руку парня убрал, — Мамина рубаха, не пачкай, — и засмеялся. — Может тебе ещё сарафанчик надеть? Серёжа молча убрал с печи сковородку, заканчивая с очередной порцией блинов. Полотенце тонкое взял, накрыл и на подоконник поставил. А сам губы поджал. В окно смотреть начал. — Эй, ты чего? — спросил Дипинс тревожно, — обиделся что ли? — Да нет, не знаю, если честно, — а сам блондин на подоконник присел, рядом с блинами. Ножки свесил. А кожа там у него белая-белая. На неё смотреть, будто преступление. Сидит, коленку к коленке свёл, а потом развёл расслабленно, когда на картину за окном отвлёкся. Утро раннее, не рассвело даже, нет никого вблизи. Только снег да огни редкие.       Что сейчас происходит в голове у Дипинса и чем он думает сам понять не может. Подходит ближе, а другой будто этого и не ощущает даже. Такое резкое и безумное желание. Сам себя не понимает вовсе. Руку на колено чужое кладёт и глаза Серёжины тут же к его бегут. Смотрит с тем же испугом, что и в первый день встречи. Страх заинтересованный. Взгляд у Вани серьёзный, руку на колене держит несколько секунд, а потом по внутренней стороне бедра ведёт. Серёжа пальцами в рубху Ванину вцепляется, носом прислоняется к шее. Ваня не видит, но глаза снова стекленеют, он будто дар речи потерял. Дипинс ведёт руку чуть дальше, а пальцы чужие крепче рубаху сжимают. Реакция не распознаётся. — Мне прекратить? — Нет, — сразу говорит Сергей, отстраняясь от чужой шеи, лишь держа у неё подбородок. Пальцы ванины медленные. Плавно, будто хищник к добыче подбирается, ведёт руку вперёд. Только спустя секунду она уже под подолом рубахи скрывается, а другую руку на плечо чужое кладёт, отталкивая нежно.       Бровки густые хмурятся, из-за чего взгляд кажется даже жалким. Выглядит так, будто сейчас заплачет, а Ваня старается глядеть прямо в душу. Все книги по философии в момент переворачивает, но не может понять этого человека. Не выходит, и всё. Под очередным движением Серёжа взгляд в пол опускает, а ноги шире раздвигает. Стыдно. Уже чувствуя подушечками пальцев шорты короткие, Ваня с плеча руку на подбородок убирает, к себе лицо поворачивая плавно. Приближается. Будь он на месте Сергея, то возможно не выдержал бы такого собственного задумчиво-чуткого взгляда, но сам Дипинс удивляется всему этому не меньше. Почему это стало ему нужно сейчас? Почему с ним? Приближается слишком близко. А в голове мысли. Сокращать расстояние или нет? Убрать руку стремительно следующую туда, куда не стоит? Сергей сам расстояние разрушает. Прикоснулся к губам чужим с чувственной, но зарытой где-то глубоко страстью. Простое прикосновение, а все его мысли будто через аппарат в Ваню переходят. Все эмоции на губах. Разные на вкус. Только распробовать не выходит так легко. Одна рука находит член Серёжин за тканью, другая с подбородка на шею переходит, к себе ближе притягивает, а кудрявый тает мгновенно, не нужно ни секунды сопротивления. Лишь податливое подчинение каждому действию. Рот расслабляется сразу, как Ваня чуть волосы назад тянет, пуская язык внутрь. Двигается внутри его рта даже интимнее, чем хотел изначально, так медленно и чутко, без лишней похоти, что бабочки в животе с ума сходят. Серёжа отвечает неумело. Но так, как нужно было. Податливо, просяще, будто шепотом игривым, как он ранее лишь говорил. Всё равно и там, и там один орган работает. Рука на шортах сильнее сжалась, а от лица чужого Ваня отстранился, снова в глаза смотрит. Ресницы у Серёжи дрожат. Ваня двигается ближе: настолько близко, насколько возможно. Ноги сразу за спиной скрещиваются. Дипинс чувствует, что Серёжа сказать что-то хочет. Поэтому руку всё же убирает, на талию кладёт вместе с другой. Второму стыдно в глаза смотреть. Губы размыкаются, чтобы сказать что-то, но ни звука не выходит. — Скажи, — Ваня прислоняется губами к шее, пуская в неё дыхание горячее, а Серёжа мычит. И от удовольствия, и от попыток что-то сказать. — Ты мне нравишься, — шепчет невинно, но тяжесть в словах такая, будто что-то самое грязное с уст сорвалось. Это не может не вызвать улыбку у Дипинса. — Нашёл время, — Ваня поднимает его с подоконника, ноги за спиной сразу сильнее скрещиваются, а руки Серёжины на макушке у Вани оказываются. Губы в улыбке ко лбу прижимаются. Кто тут ещё ангел?       Дверь в кабинет ногой открывает. Не слишком сильно бьёт, чтобы не сломалась, но быстро, потому что уже невтерпёж. Кровать слишком маленькая для двоих, поэтому сразу вместе с Серёжей на перину заваливается, снова его в поцелуй затягивая.

***

      Уснули потом вместе в обнимку. Хотя Ваня долго уснуть не мог. Насчёт признания задумался. В его мире любовь царила и являлась двигателем прогресса. Но и её химическое происхождение конечно было доказано. Это никак ни на что не влияло. Подобные мысли в человеческих головах давно допускались. Ну а что, химия плохая наука? Всё в мире – это химия, всё из веществ, из их соединений. Вот и отношения между людьми не просто так строятся. И сейчас отношения строятся намного проще у людей. Без какой-то робости и сюжета, как раньше было. Если чувства есть, то нет смысла о них молчать, если они не взаимны, то человек спокойно двигается дальше без душевных терзаний, если они взаимны, то можно спокойно вступать в отношения, не думать ни о чём лишнем. Люди сходятся и расходятся. Ищут человека на всю жизнь или на одну ночь. Это нормально. Просто нужно говорить, не скрывать. Так человечество достигнет своей высшей формы развития.       А его признание. Так резко и так тяжело произнесённые слова явно давались ему с большим трудом. Нет слова любовь. Эта робость даже при признании в симпатии и именно в такой момент удивила Ваню. Такого в его время не услышишь. И всё же эти три месяца, проведённые с Серёжей наверное сказываются на поведении Вани тоже. Хочется ему те же слова сказать, а не смог. Точно знает, что взаимно, но почему-то сказать не может. Настолько простые слова, что даже тяжёлыми стали. Поэтому сейчас лишь к спине чужой жмётся сильнее, а нос холодный в затылок упирается. Ладонь чужая лежит на собственной, прямо у Серёжиного сердца. Даже сквозь ткань сердцебиение ощущается. Ровное, спокойное. А собственное сердце стучит быстро. И непонятно ничего. На лбу холодный пот выступает, глаза смыкаются, спать хочется, а не спится. Думать хочется. И вот что угодно до этого в голове появлялось, кроме самого главного. Про это забыть было невозможно, а он забыл так, будто и не знал этого никогда. Забыл и про формальные законы, и про неформальные. Хоть сейчас бы на ухо всю правду рассказал о том откуда он, как попал сюда, как зовут по-настоящему. И позвал бы с собой вернуться.       Но нельзя. Ничего из этого нельзя. Подпускать его к себе так близко нельзя было. Даже дружить не стоит, что уж думать о том, что происходит сейчас. Это билет в один конец. Купил, думаешь что потом второй купишь, а пока едешь, на бомбу нарвёшься, и состав даже полпути не проедет. Глупость. Сейчас бы развернуться на перине, не прикасаться к нему больше, но не получится, пока рука его на собственной лежит. Он не может и не хочет отпускать. У них ещё есть время. Но разве можно жить отрезком? Так же нельзя. Нельзя от человека грядущий уход скрывать. Быть только потому, что можешь. Но теперь никак не откажешься от этого счастливого мгновенья. Потребитель. Или заложник ситуации. Ни то, ни другое не спасёт никого от правды. От расставания, которое наступит через шесть месяцев.       А вдруг не наступит? От этой мысли и страшней, и легче на душе становится. Ведь раз закинуло его в момент совершенно другой, то и забрать может неизвестно когда… Или вообще никогда. Но ведь искать его здесь никто не будет. Никакой он не беглый крепостной, никакой он не Ваня. Даже люди, которые его в деревне увидели, потом у Серёжи о нём спрашивали, а тот скажет пару слов, а им уже и неинтересно. Остаться бы с ним навсегда тут. Кормил бы хрюшек молочным супом и кашами, часы бы вместе мастерили, всю ночь не спали. По полю бы бегали и любили. Часы в мастерской всегда стоят на месте. Коли шли бы, портились быстрее, да и звук тиканья ни одному, ни другому не нравится. Время тут совсем по-другому ощущается из-за этого. Вот она – вечность. Прижаться бы к нему ближе и не просыпаться. В блаженстве последний вздох испытать одновременно, чтобы потом не расставаться болезненно так. На плече Дипинс оставляет невесомый поцелуй и засыпает всё же. Будет ещё время у него подумать. Всю жизнь будет. Серёжа у него лишь на момент. Надо каждую секунду времени ценить. Выдохнул громко и глаза закрыл всё-таки.

***

      А блины те вкусными оказались, ещё неделю готовили, неделю ели. Вот весна пришла, всё теперь цветёт. И на поле работа началась, засевали. Серёжа постоянно в окно смотрел на кухне, наблюдал за тем, как работа там идёт. Хочется увидеть его среди проросшей пшеницы. На колени присядет, так и не найдёшь из-за волос золотистых. Побегать бы с ним там, покричать задорно. Но пока и дома весело было. Начнёт Серёжа вечерами петь, пока часы мастерит, Ваня подпевает, а всё мимо, но смеются оба. А время идёт мучительно быстро. Вроде недавно блины пекли, а уже куличи. Изюм правда Ваня не любит, а Серёжа его ругает за это. Кое-как этот сушёный виноград раздобыл, пришлось у тех, кто в город идёт просить взять, а этот привередливый его выковыривает. Яйца у наседок своих собирали. Красили шелухой лука. Бились потом. Ванька посильнее был, но это ему только в минус шло. То держал слишком крепко, то ударял слишком сильно, выиграть у Серёжи так ни разу и не смог. Должны были к церкви вместе пойти, но что-то Ваню всё же отталкивало. Неправильно это, только вид делать, что поддерживаешь всеобщее мировоззрение, а на деле считаешь это глупостью. Серёжа то верит, а ему врать совсем не хочется. И так много чего скрывает.       Серёжа и крестится постоянно и молитвы читает. И гадает даже иногда. Верит в сказки глупые, из-за чего всякие непонятные ритуалы любит проводить. А зачем главное не рассказывает. Поэтому сам уже выходить собирается, Ваню зовёт, а тот не торопится. Слова подобрать хочет, чтобы дома остаться. Сам не понимает, что другого больше обидит: если не пойдёт или если пойдёт, но находиться там будет не по собственному желанию, через силу. — Ванечка, — Серёжа к нему подходит, платок на плечи уже закинул, чтобы голову прикрывать, — что-то случилось? — Слушай, — Дипинс в итоге быстрее, чем хотел решение принимает, — я не пойду, наверное, — а Серёжа совсем не обиженно головой кивает, к выходу из дома направляясь. Ваня сразу добавить что-то захотел, а другой будто мысли его услышал, поэтому развернулся и спросил еле слышно. — Ты не веришь же? — Не верю, — врать не хотелось. Раз так прямо спросил, то не соврёт. — А зачем тогда– Ваня не дал договорить, перебил, — думал, что тебе со мной так лучше будет. Если я буду таким же, как остальные.       Идеи вольтерьянства в российской империи начали зарождаться как раз в это время, поэтому ничего сверх анти исторического в позиции Вани нет, но простой люд, православный уж тем более, к таким как он мог бы радикально относится. А Серёжа улыбнулся, в глаза посмотрел совершенно не расстроенно, — спасибо, что рассказал. Не делай себя для меня удобным. Я намного больше ценю твою искренность. Вижу же, что многого ты не договариваешь, а когда прямо говоришь, понимаю, что веришь, — слушать то, что Ваня ему мог ответить он не стал, вышел и пошёл по своим делам. А Дипинс молча в дверь смотрел.       Как будто те люди, которых считали глупцами их развитию совсем не уступают. Как будто жизни в них побольше, чем во многих из будущего. Как будто тогда лишь любовь и существовала, а дальше её не было. Ваня перестал играть вовсе. Говорит так, как с Анеком бы общался. Слова заумные не использует, но некоторые Серёже всё равно непонятны. Не то время ещё, чтобы их использовать. Вполне очевидно что знает он намного больше, чем показывает. Не понимает только того, откуда это всё у Вани в голове. Откуда Ваня?

***

      Лето пришло. Готов к нему Дипинс не был. Ещё весной насладиться не успел, а осталось всего три месяца. В июне Серёжа к матери с сестрой съездить мог, денег отдал на часах заработанных. Книг в городе накупил. Шекспира в оригинале нашёл, а Ваня в голове переводил, на русском вслух читал. Серёжа смотрел глазами влюблённо-восхищёнными, но вопросов не задавал. Ждал, пока Ваня сам говорить начнёт. Июнь пролетел мгновенно. Будто закрыл глаза в конце весны, открыл, а уже второй месяц лета. Ощущение настоящего счастья и будущего неизбежного словно инь и янь против друг друга направлены были. Равноценное существование двух противоположных чувств. Одним хочется жить, из-за другого умереть. Поэтому, когда лбом в плечо Серёжино упирается, мысли тяжелые. А руки чужие работают чутко, серьёзный такой, но уставший. — Ванюш, — часы закончил, на стол положил. — Ммм, — Ваня промычал, с места не сдвигаясь, — спать? Серёжа посмеялся, — спать то, конечно, но что завтра за день помнишь? В голове пронеслось: «Не 27 августа, уже хорошо». А сам ответил, — шестое, вроде, а что? — Ну так Ивана Купала же, забыл? Ваня особо и не помнил. Праздник очередной, связанный с летним солнцестоянием вроде, — а что? — Ну, не знаешь про что день этот? — Ваня отрицательно промычал. Уже спать хотел, а Серёжа продолжил, — расцвет природы, ну, неужели никак не видел раньше? — Видел, но самому стать участником не удавалось. — Завтра тогда увидишь всё. Пойдём спать.       По традициям надо день этот начинать с умывания в реке. Но реки все от деревни были далеко довольно, а в таких случаях и в баню сходить можно. Серёжа встал раньше, затопил, разбудил Ваню и мыться потащил. А тот смущался всё время, говорил, что в предбаннике останется, отдельно хочет. Но Серёжа будто плевал на это. Веник есть, попарит хоть. Поэтому затащил его, чтоб они вместе были всё-таки. Серёжа легко ко всему относился, а Ваня смущался, не знал куда бы взгляд отвести. Даже несмотря на то, что в полотенца обмотаны оба. Да и в самой бане он мыться не любил. Чересчур жарко. Всегда когда ходил туда, воду тёплую в ведро натаскивал, а мылся в предбаннике, там прохладно, но контраст горячей температуры с холодной самое то. А сейчас терпит и ощущение неловкости, и жар невыносимый. А Серёжа видит это и начинает его веником берёзовым бить и смеяться. От такого отношения простого всегда становится легче. Воздух горячим смехом наполняется. Так намного уютнее.       Ваня помогает Серёже волосы мыть. Со стороны они кажутся пушистыми, а на деле жёсткие довольно. А потом они меняются, и Дипинсу мочалкой спину натирают. А трёт Сергей сильно, даже больно становится, когда он родинки задевает случайно. Но Ваня молчит, улыбается. Но руки действительно сильные у него. Вся кожа нежная, вены выпирают, волос на теле нет. К ножкам прикоснёшься, будто по шёлковому ковру рукой провёл. А вот руки сильные. И мышцы видны отчетливо, потому что кроме них, кожи и костей нет ничего. Ладони грубые, мозолистые пальцы от непрерывной работы, толстые ногти. Фигура вся женственная, но руки – нет. И несмотря на эту внешнюю грубость, руки у него самые добрые. Через них всю любовь передаёт. Потому что и часы любит свои, и Ваню. Не может в то, что руками делает любовь не вкладывать. И когда шестерни рядышком вставляет, и когда голову Ванину в сонном забвении гладит. Чистые на жару вышли, водой ледяной облились. Ваня план действий не знал, поэтому когда его Серёжа в лес потащил, испугался даже. Надеялся что он чучелом не будет, которое всей деревней в конце масленицы сожгли. Оказалось, всё намного спокойнее. Вместе травы собирали. Серёжа рассказывал, какая у какого растения сила магическая, какие цветы означают что. До болота дошли, а там клюква росла. Серёжа насобирал и насыпал горсть Ване в ладошку, чтобы попробовал. А Ваня, словно маленький ребёнок, ел всё, что ему под руку дают. Когда кустик малины нашли, начали ягоды наперегонки есть. Так заигрались, что Дипинс подавился даже. Серёжа смеялся и его по спине похлопал. А потом листочки малиновые собирал. Сказал, что самый вкусный чай заварит. Когда Иван-чай разыскали, то только убедился в этом. В итоге кучу растений в мешочки насобирали, а в руках цветы держали разные: ромашки, одуванчики, васильки, колокольчики.       Весь день по лесу проходили. Весело было обоим, хотя щиколотки в кровь были исцарапаны, а комариных укусов по телу куча целая была. На поле уже полюбившееся вышли. Колосья проросли, но далеко не до конца, сбор в начале сентября будет. Уселись на землю осторожно и начали венки плести. Ваня технику быстро понял, поэтому гордился собой за то, что не нуждался в ежесекундных подсказках. Солнце заходило уже. Облака золотом окропились, свет оранжево-розовые силуэты обнимал. Венки красивые получились, жёлто-бело-голубого цвета. Свои венки друг другу отдали. А потом обнимались, пока солнце продолжало уходить. Обнимались, целовались и валялись в колосьях не проросших.       Остановились, когда Серёжа на спину был завален и на небо посмотрел. — Тучи! — он поднялся и испуганно на Ваню посмотрел, — А мы про костёр совсем забыли! — ладонь к губам приложил и поднялся резко, второго за руку схватив, — Побежали, Ваня! Побежали! А потом помчались так, как, наверное, Дипинс никогда не бегал. Как будто на последний поезд, на который если не сядешь, то погибнешь моментально. Серёжа бегал быстро, но венок на голове придерживал, чтобы не потерять его ни в коем случае. А Ваня даже не знал, куда они бегут. Видимо, на другой конец деревни. — Вот! — Серёжа счастливо засмеялся, — Вот там они! Не потушили ещё костёр! — он повернулся, смотря в глаза Вани, — Сразу прыгнем? — С разбега? — У Вани уже отдышка была, а щёки от бега покраснели. Серёжа кивнул, а костёр всё ближе и ближе становился. Даже страшно. Во время Дипинса естественно никто через костры не прыгает. Но Ване уже и не хочется как-то в своё время возвращаться. Остаться бы тут, но со средствами связи, да не получится, а жаль. Жаль ещё, что про этот праздник Ваня знает не очень хорошо. Вроде в этот день венчаться все любят. А небо уже чёрными облаками затянуто. Дождь будет с минуты на минуту. Правда думать о дожде времени не осталось, костёр совсем близко. Пять метров, четыре, три. Жители вокруг стоят, уже напрыгались все. Да и Серёжу с Ваней издалека увидели, по сторонам разошлись.       Прыгают. Довольно долго разбегаться для прыжка пришлось. Костёр прямо под ногами находится. Пламя высокое, а прыгнули они ещё выше. Момент будто замедленным кажется. Серёжа всё ещё венок придерживает, а смотрит прямо в глаза Дипинса. Счастливый.       Гром прогремел ровно в момент прыжка. Когда ноги коснулись земли, тут же ливень пошёл. Костёр потух с сопротивляющимся шипением. Вода лилась стеной. Тут же все по домам побежали. А Серёжа с Ваней счастливые. Стебли на венках выбились и сейчас мокрой травой ко лбу прилипают. Обнимаются качаясь. Любят друг друга. И ни огонь, ни вода, ни земля, ни воздух эту любовь не разрушат. Ваня счастлив. Счастлив насквозь промокшее тело к себе прижимать, смеяться громко, пока вода по лицу стекает. И возможно вместе со слезами. Потому что оба счастливы. Наслаждаются моментом. Наслаждаются совместным временем.

Но времени мало.