Световой год

***

Не у каждого человека может быть в чём-то талант. Кто-то всю жизнь не находит в себе чего-то особенного, для кого-то его умение настолько легко далось, что даже использовать его скучно. А кому-то талант приходит со временем, после долгих лет практики и учения.

Серёжа один из таких.       Никакого таланта при рождении ему дано не было. Зато сейчас умеет он многое. Он и поёт, и стихи сочиняет с недавнего времени (раньше писать не умел, поэтому забывал то, что в голову приходило), и, конечно, часы мастерит. И действительно делает это умело, талантливо. Так и не скажешь, что за жизнь столько деталей переломал и механизмов испортил, что не пересчитаешь. Сразу видишь человека опытного, настоящего мастера. Но это обращение он продолжает отрицать. Потому что мастером был папа. Он подмастерий до конца своей жизни. Сидит в кабинете опять сгорбившийся. Вместе с Ваней в обнимку засыпает, а потом тайком опять работать садится. Так целую неделю. С 20-го августа по чуть-чуть. Сначала чертёж сделает, потом заготовки отливать надо будет, потом циферблат вырисовывает чернилами и тонкой-тонкой кистью. Пружинный механизм устанавливает, шестерёнки: одна, вторая, третья, работа идёт. Все детали смазаны, блестят при лунном свете. Серёжа на них смотрит и улыбается. Уже рад тому, что получится. И вот, секундная и минутная стрелка закрепляются на циферблате, на корпус сверху вторая часть его закрепляется, со стеклом. А вместо цепочки красную ниточку продевает. Почему-то так больше хочется.       Спустя семь дней заканчивает. На Ваню смотрит уже сонными глазами. Устал. Хотел сделать лучшую работу в жизни своей. Но не знает, получилось ли.       Ваня для него красивый. Совсем не такой, как другие парни с деревни, да и будто всех девушек красивее. Высокий, сильный, хоть и не совсем. А самое главное хороший собеседник, хороший друг, хороший человек. Просто как снег на голову свалился, а в итоге сколько счастья. Сколько улыбок. Раньше Сергей улыбался реже, намного. Раньше после создания часов, не заводя их, хотелось лечь на кровать и так же как они не тикать. Чтоб лишь тело оставалось, без души. Серёжа не любит заводить часы в доме. И шумно, и нечего им жизнь без надежды давать. Будут тикать долго, а никто не купит, ни посмотрит. Заводить их надо когда в них уверен. Что сломанные часы? Бесполезный набор деталей.       Парень выдохнул, вновь посмотрев на часы смастерённые, ещё не заведённые, а потом на Ваню снова. И думает, что совсем другой он последние дни. Совсем другой. То ночь уснуть не может, то с перины ни на секунду не встаёт, и Серёжу не отпускает. То улыбается и смеётся слишком часто, к груди прижимая, то в глаза посмотрит и слёзы побегут. Серёжа не знает кто он такой. Не понимает. Не понимает что происходит. Знает, что всё это время он скрывает самое главное, а что именно – не знает. От этого страшно. И предположений нет никаких. На иностранца не похож, на знатного особо тоже. Никто его не ищет, никто его не помнит. А знаний в голове столько, сколько у придворных учёных. Даже французский язык переводит мгновенно.       Откуда всё это в голове девятнадцатилетнего парня? Откуда у него такие чёткие мысли, такие странные идеи. Как много в нём искренности и как много лжи? Серёжа ничего не знает, совсем. Глаза уставшие опять на часы смотрят, сжимают крепче, как в последний раз. Рука к колёсику тянется, заводит.       Тикают тихо. Тикают в такт с Серёжиным сердцебиением. Сам не знает почему, а по щеке слеза стекает моментально. И к сердцу в унисон бьющемуся прикладывает. А потом на стол кладёт, носом шмыгая. Сам на пол к Ване ложиться. Прижимается к нему, а руки чужие сразу тоже обнимают. Спит, а любит.

***

Просыпается. Рядом никого нет. Тут же с места подскакивает, к окну подходя.       Небо розовое. Таким розовым никогда не было. Даже фиолетовое. Вдалеке будто стоит такой же розовый туман. В конце августа пшеница уже прорастает полностью. Скоро её собирать будут, а потом снова поле пустым станет. Чёрным, даже без снега, на долгих три месяца. Ещё никогда Серёжа такого страха не испытывал. Даже после известия о смерти отца. Грусть, но не страх. В том розовом тумане стоит он.       Серёжа голову поворачивает, чтобы побежать. А на столе часов нет больше. На секунду останавливается, будто вместе с миром. Будто застывшие часы в его кабинете наконец-то оправданны. Бежит ещё быстрее, обувь не обувая, в рубашке длинной только, оббегает дом и мгновенно в поле вбегает, не останавливаясь вперёд двигаясь. Проросшие колосья неприятно бьют по незащищённому ничем телу. Слёзы градом катятся, на розовом небе фиолетовая молния сверкает. Только над полем, нигде больше её нет. Кричит: Ваня! — сглатывает нервно, дышать не может. Видит его, видит как он стоит, как часы в ладони держит. В самом самом центре поля, а туман розовый сгущается и на большую площадь рассеивается, Серёжа в это облако вбегает, но до него всё равно далеко. А даже так тоже видит слёзы, а от них живот скручивает. Не хочет он понимать происходящее, не хочет верить, — Ваня! — кличет навзрыд, руку вперёд тянет, до него лишь пять метров. Схватит и не отпустит никогда. Я люблю тебя, — тихо, но прямо в уши поступает. Будто в розовом тумане кроме его голоса нет звуков. Фиолетовые полосы света яркие, но Серёжа от них не отвернётся, ослепнет, а не отвернётся, только когда дотронется, только когда ответное признание прошепчет. Только тогда глаза закроет с душой спокойной.

Мгновенье...

За мгновенье может ничего не случиться, а может случиться всё. Одна секунда, одно мгновенье может всё разрушить.

Мгновенье...

      Рука всё ещё вперёд тянется. Небо больше не розовое. Туман пропал, свет яркий не слепит.

Вани там нет.

***

      Из портала Дипинса будто вытолкнуло. Голова кружилась, но на это было всё равно. Рука крепко-крепко сжимала часы, голова была вниз опущена, а слёзы текли не переставая. Настолько тяжело стоять и не падать ему никогда не было. Он даже забыл, что в двух метрах от поверхности находится, пока платформа опускалась медленно. Его не заботило то, что люди, которых быть здесь не должно в таком количестве, бурно обсуждали что-то и к Дипинсу подходили. Ему всё равно. Часы тикают. Так же, как мгновение назад. Как десять тысяч лет назад. Десять тысяч... — Дипинс! — очередной крик знакомого голоса, и Ваня всё же поднимает глаза. Но как будто поднимать не должен. Имя чужое. Хотя именно Ваня имя ненастоящее, тот уже и забыл про это. Забыл про то, что его никогда так не звали. Никто, кроме одного единственного человека. Он проглотил ком. — Ты в порядке? — Это был Анек. Они так давно не виделись, но на лице от долгожданной встречи даже улыбка не появляется. На щеках слёзы, глаза мёртвые будто. Без блика. Дышит громко и часто. — Глупый вопрос, — по его виду было очевидно, что нет. Но абсолютно не очевидно, чем вызвана вся эта бурная паника, — что произошло? — вопрос, который его волновал всё это время, сейчас был полон холодного безразличия. — Тебя целый час не было, — Анек говорил тревожно. Он не понимает ничего намного больше, чем его друг, и из-за этого только хуже. Портальная машина времени была совершенной. Из-за силы, которую она в себе несёт за неё отвечало огромное количество людей. Сбоев не было никогда. Как только человек отправлялся в портал, выходил через 1-5 секунд. Пять секунд было самым долгим ожиданием от самых долгих путешествий. — Думали тебя убили там, но ты тут. Что случилось? — Много чего, — Дипинсу было всё равно. На то, что произошло что-то неправильное, на то, что такой сбой невозможен физически и крайне опасен для жизни всех остальных путешественников. Ему всё равно абсолютно на всё Анек видит, что тот говорить не хочет и не будет. Но за друга страшно. — Ответь хотя бы как долго ты там находился. — Девять месяцев и семнадцать дней, — он не знал точную цифру. Он посчитал только вчера, подготавливая ответ на подобный вопрос, — остальные решили его не трогать, хотя человек там было около двадцати. Ему позволили в тишине подняться до своей комнаты. С ним ещё поговорят, но чуть позже. У него есть время немного отдохнуть.       Кровать мягкая, но не такая мягкая, как взбитая перина. В комнате прохладно, но не так прохладно, как в предбаннике зимой, когда тело собственное горит будто. Дипинс дома, но это место домом будто никогда не являлось. Вся его жизнь теперь кажется девятью месяцами. А время с Серёжей, теми истинными девятнадцатью годами. Он на часы смотрит. Дипинс написано.       В день, когда парень это слово написал, оно повторялось частенько, в следующий в два раза меньше, а спустя месяц Серёжа про него забыл. По крайней мере Дипинс так думал, а оказалось, что нет. Как золотоволосый к этой надписи на часах пришёл, он не знает. Но собственное имя теперь глупой шуткой кажется. В такой день он бы уснуть не смог физически. Несмотря на состояние штормящее, головную боль и щепление глаз от непрерывных слёз, спать бы Дипинс не стал.       С такими мыслями не уснёшь.

***

      Апатия. Полное опустошение. Впервые у Дипинса не получается думать. Он не думает ни о чём. В голове пусто. А может не пусто, а настолько наполнено, что другие мысли просто не влезают.       Серёжа. Думать о нём страшно, не получается. Но в голове только он. Спина с выступающим позвоночником из-за постоянной сутулости, руки мозолистые, рабочие, но такие добрые. Глаза добрые. Эмоций много, но не на лице. Их меньше намного, чем в глазах. В них и страх, и радость. В них бесконечность и мгновенье. Самая горячая страсть и самая невинная робость. Столько лишь в глазах, лишь в том, как моргает он, как бровки сводит. Как зрачки сужаются и расширяются.       Так страшно о нём думать. Поэтому нужно отвлечься. А отвлекаться не на что. Только мысли об одном единственном человеке и он сам. Значит отвлечётся на второе. Пульс, вроде, всё ещё отбивает ритм в организме, но живым Дипинс себя не ощущает от слова совсем. Просто в потолок смотрит, не двигаясь и будто не дыша. Думать так страшно. Страшно даже думать о том, что случилось. И он не думает. Не может. В дверь стучатся. Парень будто вечность встать не может. Как будто года проходят, пока он преодолевает нужное расстояние, пока он не открывает дверь.       Отражения он своего давно не видел, но что-то подсказывает, что выглядит он паршиво. Волосы отросли некрасиво, грязные и взъерошенные. Глаза красные, заплаканные. Он даже слез скрывать не хочет. Так скуп раньше был на эмоции. Серьезный, холодный, гордый. Сейчас пустой. Набит невыносимым горем. С возвращения десять часов прошло, он не спал, не мылся. Только смотрел вверх на кровати, моргая изредка, пока часы в руках, у сердца лежавшие, тикали. За дверью стоит Луна. Глазками большими хлопает, на Дипинса с сочувствием смотрит. Хлопать дверью перед её лицом не хочется, поэтому спрашивает безразлично. — Что? — он лишь надеется, что девушка сразу его настрой поймет и трогать не будет. А та улыбнулась и сказала спокойно, — пойдем погуляем? — и ведь видно по ней, что неспроста это всё, но спрашивает так легко, будто не чувствует темную депрессивную ауру. А отказать почему-то не получается.       Гуляют. Дипинс только слушает, потому что Луна говорит, не останавливаясь. О том, какая семья у неё, о том, как она братика своего любимого любит. О том, как ей нравится работать с настолько профессиональным оборудованием. Что всё же случилось, она не спрашивает. Дипинс благодарен. Такая очевидная психологическая терапия, не скрывает Луна ничего. Понимает, что с Дипинсом это бессмысленно. Только вот когда опять к Зданию Времени возвращаются, в лифт когда заходят, она обнимает его крепко. Не брезгует, несмотря на внешний вид. Он ведь всё ещё в рубашке из того времени. Хотя всем вокруг на одежду всё равно. Все одеваются по-странному, по разным временам. Для кого-то подобный стиль даже эстетика особая. Для Дипинса теперь это часть жизни.       Она такая низкая, что голова её чуть ли не к животу прижимается, хотя и Дипинс точно уж выше среднего. Пока лифт поднимается обнимает, ровно в секунду прибытия на нужный этаж – отстраняется и говорит тихо: — Если поговорить захочешь, не бойся, друзья твои рядом, даже Анек из другого времени прибыл, — из лифта вышла раньше, Дипинс пока там остался, а Луна продолжила, — и со мной поговорить хочешь. Или мысли свои записать, чтобы легче было. Я не буду наушники надевать, не буду ничего слышать, но вдруг тебе легче станет, — Дипинс кивнул, следом вышел и в противоположную сторону, к своей комнате пошёл.

***

      В итоге всё рассказал сначала Анеку, а потом и остальным сообщение разослал, чтобы дистанционно ознакомились. Естественно почти обо всём пришлось умолчать. Под «Почти обо всём» подразумевается «Серёжа». Просто история о тяжёлых девяти месяцах в суровой зиме, в отсутствии современной цивилизации и большинства удобств. А плакал потому, что обижен был на такое наплевательское отношение к работникам. Ему же сказали, что его отследить пытались, а не получалось ничего. Раньше заданного изначально времени просто не выходило. Будто сопротивление от Дипинса шло. Никто даже спустя день к ответу не приблизился. Но на это если честно самому непосредственному участнику событий было всё равно. Правду никому раскрывать не хотелось. Он прямо нарушал правила, пусть и неформальные. Но Анек часы сразу увидел и наверное даже ход мыслей в правильное русло пустил, но многого они обсудить не успели, ему возвращаться в своё время нужно было.       Прошла неделя. Путешественник пытался свою работу спокойно выполнять, так же как раньше. Никого о помощи не просил, ни с кем особо не общался, но раньше было точно так же. Всё постепенно в прежнее русло вернулось, хотя привыкнуть к чёрному свитеру и пальто было не совсем легко, спустя столь долгое время в совершенно другом одеянии. Но, конечно, полностью в прежнее русло всё вернуться не могло. Самое главное всё ещё в голове, и он всё ещё отрицает большинство мыслей об этом. Долго сражаться с собой не выходит. Полностью правду никому не доверишь, кроме самого себя, но последний вариант в его время вполне реализуем, тем более с недавнего предложения Луны.

***

      Стоит около её кабинета, но заходить боится. Смотрит то вверх, то вниз. Руки в карманах. Правая часы сжимает, левая просто в кулак сжата. Уже развернуться хочет, но дверь открывается, и Луна смотрит удивлённо. — Ой, — она хлопает глазами, — привет, а чего не заходишь? — Да задумался. — Проходи, проходи, — девушка перебирает ключ карту от кабинета пальцами, возвращаясь обратно в комнату, — я уже уходить хотела, а тут ты. — Может я не вовремя? — парень заходил неуверенно, пока девушка довольно точно и спокойно снова включала аппарат. — Не переживай, какая разница, где мне не работать, тебя я слушать не буду, зато помогу как смогу. — Спасибо.       Когда Дипинс уже был подключен к машине, сложнее всего было начать. На Луну, сидящую в телефоне напротив, он внимания не обращал, всё равно она распознать ничего без наушников не сможет, а запись сказала, когда ему отдаст, удалит. Но начать придётся.       Минуту мысленно молчит. Потом глаза закрывает и начинает. «Что ж. Как же это тяжело… Я потерял его. Навсегда. Я никогда не чувствовал себя более подлым человеком, чем тогда. Но я просто не мог бы сказать ему, что ухожу. Я даже попрощаться с ним не мог. Да я бы не смог сказать ни одного слова. Слишком тяжело смотреть в его глаза, которые пытаются что-то понять.       До сих пор я не могу поверить в то, что в принципе произошло. Я влюбился в человека, который родился за десять тысяч лет до меня. Причём так резко и неожиданно. У меня были отношения в моём времени, не долгие, но я в долгом и не нуждался. Я всегда считал, что работу я любил намного больше. Но тут всё произошло так неожиданно, и я буквально не понимаю, как я должен это описывать. Я никогда не привязывался к кому-то там сильно. Может это только потому, что я не общался ни с кем другим, но мне кажется дело именно в Серёже. Я так сильно его полюбил. И это самое ужасное. Мне ужасно больно. Я представляю, как он останется там один. Будет меня ждать. Будет ждать долго и мучительно. Так и состарится в одиночестве. Совсем один на долгие года. Я дал ему такую надежду. Я просто забрал у него последний шанс на счастливую жизнь, когда ушёл. Мне искренне хочется верить, что он дальше работал над часами, больше времени с матерью и сёстрами проводил. Счастливее становился. Но почему-то как-то не верится. Учитывая то, что до моего появления он просто хотел умереть. Да. А после моего появления здесь умереть хочется мне.       Мне желали благосклонности вселенной? Да какая к чёрту благосклонность? Как можно было заставить двух людей настолько страдать без вины другого. Меня бы застрелить за такие мысли, но разве я не прав? Я никогда не делал никому ничего плохого. По крайней мере осознанно. Я усердно работал, ценил отношения с людьми: дружеские, романтические. Помогал всем, кому мог, даже если эти люди мне неприятны, но это всё мне за что? Я никак не поменял ничего в этой вселенной, чтобы это было известно великой вселенной, чтобы она захотела, чтобы так произошло. Ничего хорошего во всём этом нет. Теперь я жалею не только, что вступил на эту работу, но и что человечеству нужно было научится во время вмешиваться. И я думаю так не потому, что сейчас мне плохо. Я думаю так потому, что в первую очередь плохо ему. Всё, что он пережил – это ненормально. И самое ужасное, что он это пережил. Я это лишь переживаю, а для него всё кончено. Может я конечно себя слишком высоко в его жизни ставлю. Но по-другому я не могу себе представить что-то. Я видел его счастливым, и я знаю, что он был счастливым, потому что был с кем-то. На моём месте мог быть кто-то другой, но я не знаю появился ли в его жизни такой человек. Мне очень жаль.       Для вселенной это может быть разовая оплошность, но она полностью разрушила мою жизнь. И не только. Поэтому превосходство вселенной я, конечно, не отрицаю, но презираю.» — Остановись. Дипинс открыл глаза и увидел Луну, которая смотрела на него строгим злым взглядом. — Что? — запись мыслей всё ещё шла, и теперь там были испуганные вопросы. Со стороны слушать это наверное жутко. — Не смей говорить такое о вселенной, ты вообще ничего не понимаешь, но оскорблять нечто что-то столько возвышенное не смей. — Я не понимаю, — парень не мог подняться из-за того, что его голова была прикрепленна к устройству считывания, —ты подслушивала? — Я слушаю, — она подошла, чтобы открепить парня. Теперь на милую и добрую она была вовсе не похожа. Серьёзная. Без улыбки Дипинс её никогда не видел. После освобождения парень резко поднялся, испуганно смотря на девушку. — Объяснись, — его тело было напряжено, как никогда, хотя девушка была спокойна. Даже слишком. — Что тут объяснять? Мы все были уверены, что твоя личность давно сформировалась и ты не будешь так быстро прыгать с одного морального настроя на другой. Мы хотели дать тебе шанс на просвещение, а ты просто начал унижать вселенную, которая сделала все так, как хотел ты? — Я ничего не понимаю. Это организация сделала? Специально? Почему ты говоришь мы? — Я не отсюда, Дипинс. — Из другого времени? — Конечно. Безразличие Дипинса в такой ситуации было оправдано исключительным подавленным состоянием с момента возвращения, но сейчас тревоги было намного больше, чем ноль. — Мне кажется, нам следует поговорить в другой обстановке. — Подожди. Ты прервала меня, потому что я оскорбил вселенную? — Да. Ты слишком многого не знаешь, но я не хочу слушать как ты из-за этого винишь всех вокруг, кроме себя. — Да в чём я виноват? Это я что ли себя закинул в декабрь, а не август? — Вот именно, что да.

***

      В итоге решили обсудить все в комнате Дипинса. Он сидел на кровати с ощущением того, что его с минуты на минуту на электрический стул посадят. А серьёзно-спокойная Луна делала все только хуже. То в окно посмотрит, то спросит есть ли чай. Сейчас он будто узнает что-то важное, но на это уже так всё равно. Даже если это мировая тайна. Хранить ее труда не составит, только вот попробовать услышать сначала.       Руки на колени положил. Часы в кармане оставил, хотя не хочет с ними ни на минуту расставаться. Луна сидит расслабленно, ножку на ножку закинула, ногти разглядывает. Ждёт пока Дипинс даст сигнал. — Начинай. — Хорошо, —она опустила ноги и посмотрела в глаза напротив, — я из заграничного будущего. Дальше, чем год FF89. — Как ты туда попала? — Родилась. — То есть жизнь в пределах этого времени все же есть? — Она есть намного далее, мы просто не хотели пересекаться с вами. — Знаешь, — Дипинс поднял уставший взгляд, — мне было бы очень интересно услышать от тебя всю возможную информацию: и вашем времени, и ваших способностях, но всё, что меня волнует, это почему я вынужден был оказаться именно в том времени. Девушка вздохнула раздражённо, но понимала парня абсолютно, —хорошо. У нас есть много совершенно более развитых умений. Допустим, мысли я твои могу слышать без всяких устройств. Просто располагаю свои мыслительные волны под твои и отлично тебя слышу. — Так? — И помимо этого и других наших умений есть одно более совершенное.       Безразличие в глазах пропадало, но интерес появлялся совершенно не стремительно. — Мы умеем перемещаться во времени без каких либо внешних устройств. Это часть этапа нашей эволюции. Все важнейшие физические формулы являются частью организма. — Без порталов? — Без. — И другими то есть так же управляете? — Нет, это невозможно. — Тогда. — Не перебивай и узнаешь. Дипинс кивнул. — Ты был у меня на процедурах, не считая последнего, целых четыре раза. За это время управлять и перенаправлять нефезичиские импульсы в твоём теле было легко. И внедрять в твой разум технологии нашего времени тоже. — То есть? — Я искусственно развивала твой организм до моего уровня. — Зачем? — Это моя задача как путешественника в этом периоде времени. — Почему я? — Ты просто попался мне под руку. Я даже не знала в какой год попаду, мне показалось, что это самый благополучный их вариантов. Я не думаю, что я ошиблась, но я знаю, что пока ты не готов. — Ну объясни же ты всё нормально. — Спокойно. А Дипинс не понимал, как сохранять спокойствие. Разницу между их временем можно округлить до ста тысяч лет. Как можно сохранять спокойствие видя перед собой человека из закрытого сверх будущего? — Когда ты заходил в портал ты сам выбрал время, в котором оказаться. — Исходя из каких выводов я смог это сделать? — Исходя из выводов вселенной. Это был самый благоприятный исход из всех. — Что тут благоприятного? Я буквально оставил е– — Если бы ты прибыл в верное время и в верные погодные условия, ты бы даже не встретился с ним. Если бы расстояние времени было месяцем, в июле ты бы тоже справился как отшельник на ура. Вселенная знала идеальный исход событий о которых ты мечтал. Ты сам их выбрал. — Почему я не выбрал прийти раньше? Почему я не выбрал никогда не покидать то место? Я был на это готов! — Дипинс подскочил с места. Он искренне не верил, что его собственное решение может быть столь жестоким. — Если ты ушёл в тот день, значит, ты не был готов к тому, что может произойти после. Хочешь? Давай, нарушь правила организации, вернись в тот день, зайди в его дом, но хочешь ли ты знать, почему ты сам выбрал этого не делать? Тебе будет легче, если ты увидишь его бездыханным, если ты увидишь пустой дом, из которого он уехал, и ты его не нашёл? На это парень ответ не нашёл. Чуть успокоился и обратно на кровать сел, стараясь сделать дыхание ровным. — Хорошо. Ты расскажешь зачем подобный эксперимент был вообще? Что вы хотели этим сделать? Девушка вздохнула, — В наше время, несмотря на просвещённость населения, некоторые волнения, безусловно, присутствуют. Я являюсь одним из участников движения по защите вас от радикальных решений нашего времени. Мы ограничились от вашего времени осознанно, не принимая вас из-за низкого интеллектуального и духовного развития. — Очень приятно это слышать, конечно. — Прости, я говорю правду. Сама я не поддерживаю такое мнение, но всё-таки я немного вас переоценила. — Неужели, общаясь сейчас, ты чувствуешь мою глупость? — Я чувствую тебя слабым. Таких у нас нет. — Из-за чувств? Тогда ты просто выбрала не то время. Меня так поменял он. — Да, я понимаю, — девушка опустила взгляд. В её тоне чувствовалась грусть, —но мы слишком апатичны, чтобы меняться даже под влиянием кого-то другого. — Тогда я не считаю, что ваш мир совершенен. Девушка ухмыльнулась, — Да, мы действительно отличаемся.       Между ними возникла пауза. Парень откинулся на кровать, устремляя взор в белый потолок. Несмотря на важность данного разговора и цели, с которой Луна прибыла в это время, Дипинсу кажется, что то сверх будущее далеко не та жизнь, в которой ему хотелось бы жить.       Сам он даже не задумывался об этом раньше, но время беспощадно убивает уникальность. Словами никого не удивишь, а потом и действиями. Всё становится обыденным, на всё становится всё равно. Смотреть на искреннего Серёжу, который переживает каждую свою эмоцию на сто процентов, лучше всех книг по психологии, которые теперь походили на выдумки человека, который не видел истины. А истина в чувствах. В их прямом проявлении. В громком смехе, в горьких слёзах. В криках, в шёпоте. В любви и ненависти. Пока будущее уничтожает чувства, в настоящем мы начинаем жалеть о прошлом. Мы считаем, что прошлое было лучше, потому что мы ощущали больше. Удивительным казалось то, от чего сейчас отказываются из-за того, что надоело. Поэтому хочется вернуться назад и переживать прошлое вновь. Чувствовать себя, чувствовать кого-то другого. И если ты действительно можешь вернуться, то даже те чувства, которые тогда были уникальными, которые ты хотел вернуть, могут стать обыденностью.       Дипинс завидует прошлому. Когда были чувства и не было возможности вернуться во время и начать проживать их снова. Когда приходилось записывать всё в памяти собственной, а не компьютерной. Когда фотографировали глазами. Когда в старости ты помнил всё яркими кадрами, не имея возможности пересмотреть всё без пропусков. Больше чувств, больше искренности. Будто кислорода в лёгких тогда помещалось больше. Дышать хотелось. Хотелось каждый раз глоток свежего воздуха получить. И каждый раз ему радоваться. — Знаешь, Луна, — парень поднялся, но в комнате уже никого не было. Лишь розовый туман постепенно исчезал на каменном полу.       Двигаться в будущее без чувств придётся. Оно неизбежно поглощает мир. Саморазвитие, самореализация, самовнушение. Всё в будущем лежит лишь на твоих плечах. И пусть он не попадёт в года за пределами FF89, он непременно будет к ним приближаться.

Но времени много.

Спешить некуда.